Алексей Птица – На пути к власти 2 (страница 15)

Развязав тесёмки на чехле, я издали стал рассматривать быстро приближающуюся рощу. В последнее время я всегда ездил с заряженным оружием. Последние недели научили меня, что расслабляться нельзя ни на минуту. На этот раз я не взял с собой многозарядный винчестер, пожалел, что ли, или показалось, что он будет только мешать. Поэтому ограничился двумя револьверами и дробовиком.

Дробовик, чтобы уберечь от влаги, я засунул в парусиновый чехол и обильно смазал маслом. Чехол закрывал почти всё, кроме приклада, но оставалась возможность взвести курки и через него. А выстрелить навскидку и вовсе несложно. Да, чехол окажется безнадёжно испорчен, но меньше всего переживаний из- за какой- то тряпки, когда на кону стоит моя жизнь.

Я уже чувствовал, что враг начал охоту. Это понимание приходило не мыслями, а чем- то иным, звериным чутьём, которое обострилось после той ночи. И по времени выходило, и по тому, как на моей бывшей земле появились чужие люди, распоряжавшиеся там, словно у себя дома. Время нападения пришло. И я его ждал.

Эта поездка оказалась суровой необходимостью. Я рискнул съездить лично, чтобы потом, в ближайшие недели, не отлучаться из асьенды. И конечно, предполагал худшее, надеясь на лучшее. Всю дорогу я оценивал местность с одной только мыслью: откуда удобнее всего стрелять в меня.

Эти деревья, что виднелись впереди, как раз годились для засады. Роща стояла на небольшом возвышении, священном месте для майя, где веками росли деревья какао, посаженные ещё их предками. Оттуда простреливалась вся дорога. Идеальное место для убийства.

— Быстрее! — крикнул я своим спутникам, хотя они и так не отставали.

Один из всадников, кажется, Мигель, обогнал меня и поскакал впереди, словно чувствуя, что именно ему суждено принять первый удар. Я пришпорил коня, пригнулся к его мокрой шее, стараясь стать как можно меньшей мишенью. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, но я не смел даже прикрыться, каждая секунда могла оказаться последней. И в это самое время прогремел выстрел.

Пуля сбила сомбреро с моей головы, откинув его назад, и оно повисло на шнурке за спиной. Струи дождя тотчас омыли голову, и вслед за первым выстрелом раздался второй, но я уже успел развернуть коня, резко осадить его и спрыгнуть на землю.

Дальше началась беспорядочная стрельба.

Я перекатился в заросли кукурузы, высокие стебли сомкнулись надо мной, скрывая от вражеских глаз. Сердце колотилось где- то в горле, готовое выпрыгнуть, но руки действовали сами собой, наработанным движением взводя курки дробовика прямо через парусиновый чехол. Я залёг, вжимаясь в мокрую, пахнущую прелью землю, и стал ждать, вслушиваясь в пальбу.

Скакавшие следом Пончо и двое моих людей остановились и открыли ответный огонь из револьверов. Со стороны рощи тоже стреляли, я насчитал как минимум три ствола. Пули взвизгивали, срезая кукурузные стебли, вжикали где- то над головой.

И тут один из моих, кажется, Мигель, вскрикнул и повалился с лошади. Тело глухо шлёпнулось в грязь и замерло. Я увидел, откуда стреляли. Трое. Двое справа, один слева, чуть выше по склону. Они прятались за массивными стволами какао, используя их как надёжное прикрытие. Расстояние приличное, метров двести, не меньше. Для дробовика многовато, но картечь на таком расстоянии ещё работает, если хорошо прицелиться.

Чехол я сбросил одним движением. Вскочил, прицелился навскидку и дважды нажал на спусковые крючки. Дробовик рявкнул, выплёвывая снопы картечи в сторону рощи, и я рванул вперёд. Всеобщая мешанина боя, мои выстрелы, всё это не дало стрелкам хорошо прицелиться в меня. Я бежал, петляя между кукурузными стеблями, держа револьвер наготове и стремясь как можно быстрее добраться до деревьев. На Пончо и второго уцелевшего я не рассчитывал, сейчас каждый был сам за себя.

Добежать не успел.

Пуля взрыла землю в шаге от меня, обдав лицо грязью и мелкими камешками. Я плюхнулся в жижу, перекатился, уходя от следующего выстрела. Лёжа на боку, лихорадочно перезарядил дробовик, переполз в сторону, весь уже покрытый грязью с ног до головы, и, уже лёжа, выстрелил в сторону противника. Не успел заряд картечи достичь цели, как я уже вскочил и бросился вперёд, навёрстывая упущенное.

Пробежав шагов двадцать, я снова выстрелил и, отбросив уже бесполезный дробовик в сторону, выхватил второй револьвер. Бежал, петлял, уходил с линии огня и вдруг понял: в меня больше не стреляют.

Я уже видел своих противников. Они заметались между деревьями, поняв, что покушение провалилось. Один из них, тот, что находился слева, развернулся и бросился наутёк, ломая кусты. Двое других, один раненый, второй прикрывающий, замешкались. Я открыл огонь из обоих револьверов.

Пули с визгом срывали кору с деревьев, выбивали щепки, свистели рикошетом. В ответ прозвучала пара выстрелов, оказавшихся слишком поспешными, слишком неточными. Раненый споткнулся, упал на колено, пытаясь подняться, но нога не слушалась. Его напарник, поняв, что раненому не уйти, вскинул револьвер и выстрелил ему в затылок.

Выстрел прозвучал глухо, словно сам дождь попытался заглушить этот звук. Тело ткнулось лицом в мокрую землю и замерло, а убийца исчез за деревьями, растворившись в серой пелене ливня.

Я добежал до опушки, остановился, восстанавливая дыхание. Грудь ходила ходуном, лёгкие горели огнём. Глянул на лежащего бандита, тот лежал ничком, голова в луже крови, простреленная насквозь. Пуля вошла аккуратно, почти не изуродовав лицо. Профессиональный выстрел. Никаких сомнений, что он мёртв, не было.

— Ну ладно, суки! — выдохнул я, оглядываясь. — Пончо!

Пончо, который всё это время оставался на дороге, прикрывая меня огнём, услышал своё имя, развернул коня и поскакал ко мне. Я, осторожно выглянув из- за дерева, не увидел никого из противников и бросился в глубь рощи. От дерева к дереву, от ствола к стволу я преследовал беглецов, не давая им опомниться, готовый в любой момент снова открыть огонь.

Когда я выскочил на противоположную опушку, меня догнал Пончо. Спешившись, он встал рядом, тяжело дыша, с револьвером в руке. Мы оба увидели, как двое всадников, вскочив на лошадей, уносятся прочь по степи, быстро удаляясь, растворяясь в пелене дождя.

Сунув второй револьвер в кобуру, я взялся обеими руками за первый и начал стрелять. Пули ложились с недолётом, уходили в сторону, взрывая грязь далеко позади убегающих, расстояние оказалось слишком велико для револьвера. Выпустив все заряды, я выругался сквозь зубы и обернулся к Пончо.

— Дай винтовку!

Пончо метнулся к своей лошади, выдернул из чехла старый, но надёжный «Шарпс». Винтовка была старой, с потёртым прикладом и потускневшим от времени воронением, однозарядная, под мощный патрон.45− 70, с отличной прицельной дальностью. Механизм работал как часы, такие винтовки до сих пор ценились в Мексике.

Я поймал оружие, прицелился, выстрелил. Выстрел громыхнул, раскатистым эхом прокатившись над степью, заглушая на миг даже шум дождя. Пуля подняла пыль далеко в стороне от всадников.

— Перезаряди! — скомандовал я, лихорадочно обдумывая, как достать уходящего врага.

Пончо выхватил винтовку, ловко передёрнул затвор, вложил новый патрон и вернул мне.

— Готово, сеньор!

Я снова прицелился, на этот раз тщательнее. Привычным движением взял упреждение, понимая, что третьего выстрела уже не будет, всадники слишком быстро удаляются и скоро скроются за ближайшим холмом. Плавно нажал на спусковой крючок.

Второй всадник дёрнулся, выронил поводья и ткнулся вперёд, получив пулю в спину. Лошадь понесла его дальше, безжизненное тело болталось в седле, пока на очередном ухабе не рухнуло на землю, подняв фонтан грязи. Конь, освободившись от седока, поскакал дальше, дико кося глазом.

Первый всадник даже не оглянулся, только пригнулся ниже к лошадиной шее и ускорил её бег, быстро исчезая за косогором.

— Собираемся! — крикнул я, бросаясь туда, где, по моим расчётам, стояла лошадь. — За ними! Живо!

Пончо вскочил в седло и, пришпорив коня, понёсся вдогонку, оставив за спиной мёртвых, рощу какао и дымящиеся гильзы, которые дождь уже начал заливать мутной водой. Я проводил его взглядом и только тут осознал, что моя собственная лошадь осталась где- то далеко позади, там, где я спрыгнул с неё под пулями.

Я выругался длинно, грязно, смачно. В голову лезли в основном русские ругательства, а испанские и мексиканские трансформировались лишь в Карамба, и производные этого не слишком едкого ругательства.

Вокруг шумел дождь, вдалеке таял силуэт Пончо, а я остался один, без коня, с двумя разряженными револьверами и пустым дробовиком, брошенным где- то в кукурузе. Адреналин схлынул, и только сейчас я почувствовал, как дрожат руки и как сильно болит голова от близких разрывов и напряжения.

— Чёрт бы вас всех побрал, — прошептал я, поправляя съехавшую кобуру.

Нужно было идти искать лошадь, искать второго своего человека, которого звали Хосе, и которого я не видел отсюда, собирать и обыскивать трупы. И думать, очень быстро думать, потому что охота только начиналась, и теперь стало ясно: Эванс нанял профессионалов. Те, кто стрелял в меня, не были обычными бандитами. Они работали чисто, хладнокровно и, если бы не дождь и не моя привычка пригибаться в седле, сегодня всё могло кончиться иначе.