Алексей Птица – На пути к власти 2 (страница 14)

— А почему не сейчас? — спросил я.

— Потому что он сейчас в Кампече, дела дяди своего разбирает. Тот умер недавно, наследство оставил путаное. Как разберётся, приедет. Я ему скажу, он к тебе в асьенду и отправится. А пока сам справляйся, как знаешь.

Я кивнул. Дядя, при всей своей осторожности, всё же входил в моё положение.

— Спасибо, дядя.

— Не за что, — отмахнулся он. — Ты моя кровь. Последний, кто остался от брата. Я за тебя перед Господом отвечаю, пока жив.

Мы помолчали. Я допил ром, дядя наполнил свой бокал и махнул мне, чтобы я налил себе снова.

— Ну что, — сказал он, поднимая бокал, — за твою удачу, Эрнесто. И за то, чтобы ты вернулся с войны живым и со славой!

— За это, — ответил я, и мы выпили.

Дальше разговор покатился по более спокойному руслу. Дядя расспрашивал о моих впечатлениях от клуба, о том, как держались богатые плантаторы, что говорили, на кого смотрели. Я отвечал односложно, но старался запоминать всё, что он говорил, его оценки людей, его замечания о характерах и скрытых мотивах.

— Хосе Солис, — говорил дядя, — тот ещё лис. Он к тебе присматривался, это точно. И если ты ему понравился, то не сомневайся, он ещё появится. Но с ним держись осторожнее: он дружит только с теми, кто ему выгоден. Как только ты перестанешь быть выгоден, он тебя бросит, не моргнув глазом.

— А дон Бейтс?

— Эусебио? — дядя усмехнулся. — Это старый вояка. Он воевал ещё с французами, при императоре Максимилиане. У него чутьё на людей, как у охотничьей собаки. Если он тебе помог, значит, видит в тебе толк. И если ты его не подведёшь, он тебя не предаст. Таким, как он, можно верить.

Я слушал и запоминал. Каждое слово дона Альберто ложилось в копилку моего опыта.

— А что насчёт денег, дядя? — спросил я осторожно. — Вы говорили, что могут помочь…

— Могут, — кивнул он. — Но не сейчас и не здесь. Потом, когда ты уже будешь в Вальядолиде, когда покажешь себя. Тогда и деньги подтянутся, и люди, и земли. Понимаешь, Эрнесто, сейчас ты для них тёмная лошадка. Молодой, неопытный, с разорённой асьендой. Зачем им в тебя вкладываться? А когда ты проявишь себя, когда у тебя за спиной будет хоть одна победа, тогда другое дело. Тогда они сами прибегут и деньги в руки станут совать.

— Понял, дядя. Значит, начну пробиваться сам.

— Вот именно! — он удовлетворённо кивнул. — А я тебе в этом помогу, чем смогу. И советами, и связями, и человеком для асьенды. Остальное за тобой.

Когда я вышел от дяди, солнце уже клонилось к закату. Особняк тонул в золотистых лучах, и сад за его стенами казался райским уголком. Я стоял на крыльце, вдыхая вечерний воздух, и думал о том, что услышал. Собственно, ничего нового мне дон Альберто и не сказал, так подробности, да повторил то, что уже говорил до этого. Единственное, что пообещал управляющего, и за это ему огромное спасибо. Впрочем, посмотрим. Закончив обдумывать разговор, я вскочил в седло и направился в такуэрос, к своим людям.

В голове уже складывался план: найти хоть пару человек и закупиться патронами, а завтра с самого утра отправиться в асьенду. А там — работа, работа и ещё раз работа. Где- то вдалеке заиграла музыка, послышался женский смех. Город жил своей жизнью, но я был уже не здесь, что- то подзадержался я, пора и в асьенду.

В гостиницу, в которой остались Пончо и Чак, я вернулся после посещения оружейного магазина, где закупил патронов в ящиках и, привесив их к седлу лошади, неторопливо двинулся на ночлег. К моему приезду порядок в комнате уже навели и прилежно ожидали меня.

— Готовы⁈ — задал я риторический вопрос, с грохотом устанавливая на стол два ящика с патронами.

— Ого, сколько патронов! — резюмировал Чак. Пончо промолчал, но в его взгляде читалось такое же удивление, как и у Чака.

— Стрелять предстоит много, ещё и не хватит. Завтра рано утром выезжаем.

— Как скажете, сеньор!

— Так, вы нашли людей?

— Нет, сеньор, эти собаки сутулые боятся и не рискуют ехать с нами. Пока пили вместе, всё было хорошо, но как только зашёл разговор за дело, то они все исчезли. А те, что остались, они, ну как бы это сказать помягче.

— Не годятся?

— Да, сеньор, не годятся, но я скажу ещё жёстче. Отборное дерьмо, и вам бы они всё равно не понравились, мы их и не взяли.

— Ясно, тогда самим придется воевать за двоих.

— Как скажете, сеньор, нам, потомкам индейцев майя, всё равно.

— Не свисти, Себастьян, а то я тебе зуб свистящий выбью.

— О, сеньор! Вы, как обычно, стали говорить загадками, значит, уже простили нас⁈

Я скривился, но ничего не ответил и, развернувшись, пошёл в снятую для себя комнату.

Утро встретило нас очередным проливным дождём, что только ухудшил состояние дороги, но выбора ехать или не ехать у меня не имелось, да и наплевать на дождь, пусть себе льёт. Патроны в наглухо закупоренных ящиках, Пончо и Чак рядом. Не стоит здесь зависать ещё на день.

Выехав с постоялого двора лишь только рассвело, мы провели весь день в пути, и почти весь день, то есть вплоть до самого обеда, лил без остановки дождь, поливая всё вокруг, в том числе и нас. В асьенду мы приехали уже поздним вечером, почти в темноте, насквозь промокшие. В пути на нас никто не напал и даже не попытался этого сделать, что, несомненно, радовало.

В асьенду мы заскочили практически беспрепятственно, что привело меня в тихую ярость и, несмотря на усталость, я немного покричал, выстрелив для пущей острастки один раз в воздух. Помогло ли это, не знаю, но все, кто находился в этот момент на асьенде, забегали, как угорелые. Проведя оставшийся вечер в трудах и наведении порядка, я успокоился уже далеко за полночь, без сил рухнув в кровать, сунув при этом один из револьверов под подушку.

Но не успев заснуть, встал, вынул из верхнего ящика стола второй револьвер и, проверив наличие в нём патронов, спрятал его под ту же подушку. Так спокойнее, ведь бережёного и Бог бережёт…

На следующий день я развил бурную деятельность, напоминая всем, что я жив и являюсь хозяином асьенды, параллельно набирая себе новых солдат. За две недели я набрал тридцать человек, пять из которых сразу же отсеял. Сезон дождей продолжался, ливни шли каждый день, наполняя влагой землю и давая рост новым насаждениям сизаля, а я искал себе в отряд новых людей, отдавая предпочтение этническим индейцам.

За эти дни я несколько раз устраивал общие собрания пеонов, выезжая по окрестным деревням. Я разъяснял им, чего хочу от них, и что планирую сделать в будущем, заодно отбирая представителей от каждой деревни, тех, кто приедет, когда я решусь объявить свою волю. Часто мои попытки наладить их жизнь разбивались о глухое непонимание, о вековую привычку к рабскому существованию, когда любое слово хозяина воспринималось либо как приказ, либо как угроза.

Так прошло ещё пару недель.

Наконец я решил съездить в самое отдалённое селение, что находилось на границе теперь уже моих бывших земель, тех, что мистер Эванс успел оттяпать через своих подставных лиц. Формально они мне больше не принадлежали, но люди там оставались мои, и я не собирался бросать их на произвол судьбы.

С собой взял Пончо и ещё двоих из тех, кто выжил в страшном ночном бою при асьенде. Хосе и Мигель звали этих бывших пеонов. С ними вместе мы отправились в путь.

Дорога в сторону селения немного подсохла после последних ливней, и ехать стало легче. Да и на лошадях, не пешком топать. Трава оказалась не высокая, старая сгорела на солнце, а новая ещё не успела вырасти, так что доехали быстро.

Само селение встретило меня настороженной тишиной. Люди выходили из хижин, смотрели исподлобья, но я уже привык к этому взгляду. Здесь, на границе, где власть менялась чаще, чем времена года, доверия к любому белому человеку не было. Да и непокорные индейцы жили буквально в ста — ста пятидесяти километрах отсюда, относительно недалеко.

Я не задержался в самом селении. Вместе со старостой, древним индейцем с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора, мы объехали поля. Я поставил вешки, обозначающие границы их надела, те самые границы, которые Эванс пытался оспорить. Переговорил с людьми, выслушал их жалобы и нужды. Оставил немного денег на постройку навеса для сушки сизаля и пристроек для хранения инструмента. Назначил человека, который приедет на общее собрание всех пеонов асьенды, и засобирался домой.

— Пончо! — крикнул я, оглядывая пустынную улицу. — Собирай всех, едем обратно!

Через несколько минут мы выехали на околицу и поскакали назад, торопясь вернуться в асьенду до темноты. Небо, до этого лишь хмурившееся, наконец разродилось дождём. Сначала упали редкие тяжёлые капли, а через минуту хлынуло как из ведра, начался тот самый тропический ливень, который на Юкатане называют словом, не переводимым на другие языки. Вода обрушилась на землю сплошной стеной, и видимость упала до нескольких шагов.

Я надвинул сомбреро на лоб и пустил коня в галоп. Вслед за мной ускорились и кони моих спутников. Копыта взбивали грязь, брызги летели во все стороны, но мы неслись вперёд, подгоняемые желанием поскорее оказаться под надёжной крышей.

Мы быстро проехали посадки сизаля — колючие ряды агавы, тянущиеся до самого горизонта. Миновав их, выехали к большому кукурузному полю, на краю которого темнела небольшая роща. Священная роща майя, деревья какао, посаженные ещё предками нынешних индейцев. Я знал это место: местные верили, что здесь обитают духи предков, и никогда не заходили туда без нужды.