Алексей Птица – На пути к власти 2 (страница 11)

Мерида жила своей вечерней жизнью. Где- то играла музыка, слышался женский смех, из открытых дверей такуэрос тянуло жареным мясом, вином и текилой. Я шёл не спеша, разглядывая величественные фасады редких больших зданий: губернаторский дворец, собор, особняки богатых плантаторов с коваными решётками на окнах и тяжёлыми дверями красного дерева.

Но гораздо больше попадалось обычных одноэтажных домиков, зачастую совсем небольших, но зато каменных, сложенных из местного золотистого известняка, который так легко резать, пока он сырой, и который становится твёрдым, как скала, когда высохнет на солнце. В этих домах жили поколениями, они переходили от родителей к детям, а затем к внукам, вбирая в себя память семей, их радости и печали, рождения и смерти.

Я вспомнил унылую двушку в панельном доме своего города, серую, безликую коробку с тонкими стенами, сквозь которые слышно каждый чих соседей. Вспомнил двор, забитый машинами до состояния популярной парковки, где детям негде играть, а старикам — посидеть на лавочке. И немного загрустил.

Иметь свой дом — это радость. Не просто стены и крыша, а родовое гнездо, в которое всегда хочется возвращаться, где каждый камень помнит шаги твоих предков. В прошлой жизни я такого не испытывал. Мы снимали жилье, переезжали, снова снимали — вечные квартиранты без корней и своего очага.

А в этой жизни у меня есть асьенда Чоколь. Старая, запущенная, с разбежавшимися работниками и предателем- управляющим, но моя, хотя я ещё не прирос к ней сердцем. Может, прирасту со временем. А может, и нет. Ведь будущее это река, конец которой неизвестен, и никто не знает, куда вынесут тебя её воды.

Монастырь францисканцев встретил меня тишиной и запахом мокрой листвы. Я постучал несколько раз тяжёлым молотком в калитку. Через пару минут в окошке появилось знакомое лицо привратника, подслеповато щурясь на меня сквозь сумерки.

— А, дон Эрнесто, проходите. Его преосвященство ждут вас.

Я шагнул внутрь, и привычный уже запах ладана и старого камня окутал меня. Дворик тонул в темноте, только в сторожке у ворот теплился огонёк свечи да в кельях кое- где мерцали жёлтые пятна света.

Брат Хуан, всё такой же молчаливый, встретил меня у входа в главное здание и молча повёл знакомым путём через крытую галерею, мимо фресок, изображающих страдания святых, по узкой лестнице на второй этаж.

Келья падре Антонио тонула в полумраке. Масляная лампа на столе горела вполнакала, отбрасывая на стены дрожащие тени. Сам настоятель сидел в своём тяжёлом кресле, сцепив руки на груди, и, кажется, дремал. Голова его была чуть склонена набок, лицо в неверном свете казалось высеченным из того же известняка, что и стены монастыря — древнее, мудрое, непроницаемое.

— Эрнесто! — встрепенулся он, как только я переступил порог. Глаза его открылись мгновенно, словно он и не спал вовсе, а только ждал моего появления. — Рад тебя видеть!

— Я тоже рад видеть вас, падре. — Я поклонился и, по его жесту, опустился на стул напротив.

— Как прошёл день? — спросил он, впиваясь в меня взглядом. — Встреча?

— Всё, как вы и говорили. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Мне предложили восемнадцать вакерос. Возможно, помогут деньгами, но вряд ли.

— Кто предложил?

— Эусебио Эскаланте Бейтс.

— А, — падре Антонио удовлетворённо кивнул, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Это мой старый знакомый. Я разговаривал с ним накануне. Старый лис, но дело своё знает. Если он дал слово, то даст и людей. Больше никто не подходил?

— Нет, к сожалению. — Я покачал головой. — Я разговаривал с дядей и с доном Бейтсом. Ещё присутствовал при нашем разговоре Хосе Мария Понсе Солис, но он только присматривался ко мне. Ничего не предлагал, хотя видно, что он очень богат. Очень.

— Понсе Солис, — протянул настоятель задумчиво. — Да, он богат. И осторожен. Такие люди не бросаются в омут с головой. Он станет наблюдать, оценивать. Если ты проявишь себя, то он придёт сам. Если нет — ты ему не нужен.

Я кивнул. Горько, но справедливо.

— Что же, — падре Антонио потянулся к столу и взял стопку плотных конвертов, перевязанных бечёвкой, — я приготовил тебе рекомендательные письма в Вальядолид. Вот это письмо к командиру гарнизона, полковнику Моралесу. Это, к местному священнику, падре Игнасио, он поможет с жильём и подскажет, к кому обратиться. А это — лично для тебя.

Он протянул мне конверты, и я бережно спрятал их во внутренний карман сюртука.

— Но торопиться туда пока не следует, — добавил настоятель, вновь откидываясь в кресло. — Заверши свои дела на асьенде, устрой всё, как надо. Через месяц, может, через два и отправляйся.

— Почему такая отсрочка, падре? — спросил я с недоумением. — Я думал, чем быстрее, тем лучше.

— Сын мой, — падре Антонио вздохнул и посмотрел куда- то в сторону, где за узким окном чернело ночное небо, — сейчас сезон дождей. Боевые действия практически не ведутся. Слишком тяжело воевать под непрерывным ливнем, когда оружие отказывает, порох сыреет, а люди мокнут до костей и болеют лихорадкой.

Он помолчал, и я увидел, как в его глазах мелькнуло что- то древнее, усталое, как память о том, чего он не рассказывал, но что видел своими глазами.

— К тому же, чем дальше на юг, тем больше опасностей. И не только от индейцев. Сама природа борется там с человеком. В мангровых зарослях и в сельве подстерегают ядовитые гады: змеи, пауки, скорпионы, от укуса которых можно умереть за час, если нет противоядия. Хищники: ягуары, оцелоты, крокодилы в реках. Болезни: лихорадка, малярия, чёрная рвота, от которой люди гниют заживо. И всё это не считая майя, которые знают эти джунгли как свои пять пальцев и умеют использовать их против врага.

Он перекрестился. Глядя на него, перекрестился и я.

— Будь осторожен в джунглях, Эрнесто. Помни: там человек является гостем, и не всегда желанным.

Я кивнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Я постараюсь, падре. Но мне бы ещё очень пригодились советы знающего человека, который бывал в тех местах или воевал с индейцами. Я бы с охотой взял его к себе и платил, не скупясь.

Падре Антонио задумался. Пальцы его медленно перебирали янтарные чётки, и в тишине слышалось лишь сухое постукивание бусин.

— Правильно, — сказал он наконец. — Я подумаю, кого направить к тебе. Ведь тебе нужен не обязательно воин для советов, верно? Подойдёт и человек, который просто много знает?

— Да, падре, мне абсолютно всё равно. Лишь бы голова варила и язык не заплетался.

— А калека подойдёт? — вдруг спросил настоятель, и в глазах его мелькнул хитрый огонёк.

— Калека?

— Да. Без руки и без ноги.

Я замялся, но лишь на мгновение. Что мне рука и нога, если голова на месте?

— Подойдёт, — ответил я твёрдо. — Главное, чтобы у него была голова на плечах, и он мог многое рассказать.

Падре Антонио улыбнулся тонкой, понимающей улыбкой, какой улыбаются люди, знающие нечто, недоступное другим.

— Голова у него на месте, — сказал он. — И рассказывать он умеет. Я отправлю его к тебе в асьенду, как только найду и уговорю. Это может занять некоторое время. Старый солдат, знаешь ли, гордый, не всякому откроется. Но для тебя постараюсь.

Я хотел поблагодарить, но он поднял руку, останавливая меня. И тут я решился на просьбу, которая мучила меня весь день.

— Падре, — начал я, чувствуя, как слова даются с трудом, — а не могли бы вы посоветовать мне человека в управляющие?

Настоятель поднял бровь.

— Управляющие? А что с твоим?

— Мой управляющий Рауль сбежал, — сказал я, и в голосе моём против воли прозвучала горечь. — Он предатель. Чуть не убил меня, заказал бандитам. Я объявил награду за его голову, но пока тихо. Видно, залёг на дно или сбежал в САСШ.

Я замолчал, собираясь с мыслями.

— Сейчас за управляющего его помощник, Рик Альварес. Но веры ему нет. И я боюсь, что, когда я уеду на войну, Рауль узнает, вернётся, и заставит Рика ограбить асьенду. Или просто убьёт его и сделает по- своему. А тётушка, на которую я надеялся, донья Роза… — я махнул рукой, — сбежала. Испугалась после того нападения. Уехала в Мехико и носа не кажет. Оставить больше некого.

Падре Антонио слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он некоторое время сидел неподвижно, глядя на распятие в углу кельи.

— Да, это важно, — сказал он наконец. — А дон Альберто? Он не посоветует никого?

— Не знаю, — честно ответил я. — Он ждёт меня завтра после обеда. Я поговорю с ним.

— Хорошо. Я подумаю, может, смогу отправить к тебе… — Он замолчал, и я видел, как в его голове крутятся шестерёнки сложных расчётов. — Нет. Управляющего я тебе не найду. Это не моя епархия, да и людей таких у меня нет.

Я почувствовал, как внутри шевельнулось разочарование, но настоятель поднял палец.

— Но вот священника в твой дом я пришлю. Он не будет управлять, нет. Он будет присматривать. И жить не у тебя, а в деревне рядом с асьендой, чтобы не привлекать внимания.

— Священника? — переспросил я, не вполне понимая.

— Да. Найди ему дом в ближайшей деревне или построй его. Пусть живёт там, ведёт службы, исповедует, крестит. А заодно… — падре Антонио сделал многозначительную паузу, — приглядывает. За управляющим, за работниками, за чужими людьми, что могут появиться. Он станет моими глазами и ушами. И твоими тоже.

Я задумался. Это оказалось… неожиданно. Но в предложении чувствовалась логика: священник есть фигура уважаемая, неприкосновенная. Кто заподозрит его в шпионаже?