Алексей Попов – Мертвый сезон (страница 2)

За мостом начиналась Большая Дворянская – главная улица. Здесь стояли присутственные места, губернское правление, собор, гостиный двор. Люди ходили важные, неспешные. Павел спросил у городового, где полицейское управление. Тот махнул рукой вдоль улицы:

– Вон то серое здание, за собором. Два этажа, флигель во дворе. Там и управление.

Здание оказалось старым, еще екатерининских времен, с колоннами и лепниной, давно не крашенной. Окна первого этажа были забраны решетками. У подъезда стоял будочник с ружьем, дремал, привалившись к стене. Павел подошел, кашлянул. Будочник вздрогнул, открыл глаза.

– Ты чего?

– Мне в управление. Я новый следователь.

Будочник окинул его взглядом с головы до ног, задержался на новом сюртуке, на саквояже, усмехнулся в усы.

– Проходи, барин. На втором этаже начальство.

Павел толкнул тяжелую дубовую дверь. Внутри пахло сыростью, казенными чернилами, табаком и еще чем-то неуловимо тоскливым, чем всегда пахнут присутственные места. Пол был каменный, стертый тысячами ног. Вдоль стен тянулись скамьи для просителей. На скамьях сидели какие-то люди – бабы в темных платках, мужики с унылыми лицами, один босяк в рваной поддевке дремал, свесив голову.

– Вам кого, господин? – спросил писарь из-за конторки, подозрительно оглядывая чистый сюртук Павла.

– Я новый следователь. Горелов Павел Андреевич. К господину полицмейстеру.

Писарь оживился, вскочил, даже поправил вицмундир.

– А-а-а, так вас ждут-с! Доложу-с сию минуту!

Он убежал в глубь коридора. Павел остался ждать, чувствуя на себе любопытные взгляды просителей. Бабы шептались, мужики рассматривали его саквояж. Один, старик с клюкой, подошел ближе.

– Ты, милок, новый следователь будешь?

– Буду.

– А мое дело примешь? У меня лошадь украли, второй месяц ищут – не найдут. А лошадь-то кормилица, без нее пропаду.

– Приму, дедушка. Вот устроюсь – приходите.

Старик закивал, закрестился. Другие просители оживились, зашумели.

– И мое! – крикнула баба. – И мое! Козу увели!

– Тише вы, – шикнул писарь, вернувшись. – Нечего тут! Господин Горелов, пожалуйте. Господин полицмейстер вас примут.

Павел поднялся по скрипучей лестнице. На втором этаже было светлее, чище, пахло уже не просителями, а хорошим табаком и кожей. В приемной секретарь, молодой человек с бледным лицом, строчил пером, макая его в чернильницу.

– Проходите, – кивнул он на дверь.

Кабинет полицмейстера поразил Павла размерами. Огромный стол, заваленный бумагами, тяжелые портьеры, портрет государя императора в золоченой раме, книжные шкафы с корешками законов. Сам полицмейстер, полковник Егоров, оказался грузным мужчиной лет пятидесяти, с бакенбардами, с лицом одутловатым и каким-то сонным. Он сидел в кресле, курил папиросу и смотрел на Павла без особого интереса.

– Горелов? – спросил он, не вставая. – Садись. Чай будешь?

– Благодарю вас, – Павел сел на стул, стараясь держать спину прямо.

– Из Скопина, значит. Саратовской губернии. – Егоров полистал какие-то бумаги. – А учился где?

– В уездном училище, затем на юридических курсах у господина Лебедева. Аттестат имею.

– Лебедев… – Егоров поморщился. – Знаю я этого Лебедева. Самодур и взяточник. Ну да ладно. – Он отложил бумаги, посмотрел на Павла в упор. – У нас тут, батенька, не курсы. У нас тут служба тяжелая. Жалованье небольшое, работы много, народ темный, грубый. Не Москва, не Петербург. Понял?

– Понимаю-с.

– И еще. – Егоров понизил голос. – Тут свои порядки. Начальство – я. Приказы не обсуждаются. С высшим начальством не спорят. Свидетелей не выдумывают. Дела закрывают в срок. Понял?

– Понял-с.

– Ну, для начала дам тебе дело нехитрое, для разминки. – Егоров порылся в бумагах, вытащил тонкую папку. – Кража у мещанки на Слободке. Золотые серьги стащили, фамильные. Старуха убивается, в ногах валяется, вернуть просит. Поезжай, разберись. Только долго не копайся. У нас дел по горло.

Павел взял папку, заглянул внутрь. Там было несколько листов, исписанных корявым почерком.

– Я всё сделаю, ваше высокоблагородие. Найду вора, верну серьги.

Егоров посмотрел на него долгим взглядом, потом усмехнулся, но как-то невесело.

– Иди, Горелов. Кабинет тебе отвели семнадцатый. Ключ у секретаря. Завтра с утра чтобы был на месте.

Павел встал, поклонился и вышел. В приемной он получил ключ – большой, чугунный, на медном колечке – и пошел искать свой кабинет.

Кабинет семнадцатый оказался маленькой комнатушкой в конце коридора, с одним окном, выходящим во внутренний двор. Обстановка была скудная: стол, два стула, железный шкаф для бумаг, на стене – портрет государя в дешевой рамке. На подоконнике – слой пыли и окурок. На столе – чернильница с засохшими чернилами, несколько перьев и стопка чистой бумаги.

Павел положил саквояж в угол, сел за стол. Дерево было залито чернилами, исцарапано, в одном месте прожжено папиросой. Он открыл ящик – пусто. Только дохлый таракан валялся в пыли.

– Ничего, – сказал он вслух. – Обживемся.

В дверь постучали. Вошел молодой человек в форме, с добрым, слегка глуповатым лицом и рыжими усами. Он улыбался во весь рот и протягивал руку.

– Честь имею! Околоточный надзиратель Самохин, Иван Матвеевич. А вы, стало быть, новый следователь? Наслышан, наслышан. Позвольте познакомиться и заодно проводить вас к месту происшествия. Я как раз Слободку знаю, как свои пять пальцев. Там у меня все знакомые – каждый куст, каждая собака.

Павел встал, пожал протянутую руку.

– Очень приятно, Иван Матвеевич. Горелов Павел Андреевич. Пойдемте, если время есть.

– Время есть, время есть! – замахал руками Самохин. – Для нового человека всегда время найдется. Пойдемте, я вам по дороге всё расскажу.

Они вышли на улицу. Дождь усилился, превратившись в ровную, унылую морось, которая затекала за воротник и противно холодила шею. Самохин шагал быстро, шлепая по лужам, и говорил без умолку:

– Слободка, она у нас такая. Место глухое, народ всё мастеровой, беднота. Пьют много. Кражи, драки – обычное дело. Бабка эта, Нюра Силантьева, известная. Лет ей, поди, за семьдесят, живет одна. Внук у нее Витька, алкаш запойный, по ночлежкам шастает. Я думаю, он и спер. Вы на него первым делом обратите внимание.

– А почему вы так думаете? – спросил Павел, записывая в блокнот.

Самохин покосился с удивлением.

– Так он же алкаш. Им всё равно, что пропить. А серьги золотые, деньги хорошие. Конечно, он. У нас тут все так: кто пьет, тот и ворует. А кто не пьет – тот работает. Закон простой.

– А если не он?

Самохин пожал плечами.

– Да какая разница? Главное, дело закрыть. А там хоть трава не расти. Бабка старая, ей немного осталось. Потом и вовсе забудут.

Павел остановился. Дождь хлестал по лицу, но он не замечал.

– Простите, господин околоточный, но я так не работаю. Мне правду надо найти. Настоящего вора. И серьги вернуть.

Самохин посмотрел на него как на умалишенного, потом усмехнулся.

– Ну-ну. Ищите. Только правда, она, батенька, в наших краях дорого стоит. И не всем нужна. Вы вот ищете, а бабка через месяц помрет – и что? Кому ваша правда?

Павел не ответил. Они прошли мост через Мсту и углубились в лабиринт кривых улочек Слободки. Дома здесь были старые, почерневшие от времени, с покосившимися крылечками и подслеповатыми окошками. Пахло мокрой псиной, кислой капустой и бедностью. Грязь на дорогах стояла по колено, приходилось прыгать с кочки на кочку, цепляясь за заборы.

– Вот тут, – сказал Самохин, останавливаясь у маленькой избы с резными наличниками, некогда крашеными голубой краской. – Дом Силантьевой.

Калитка скрипела, петли давно не знали смазки. Во дворе бродили мокрые куры, на веревке сохло какое-то тряпье. Сама баба Нюра встретила их на крыльце – маленькая, ссохшаяся, в темном платке, из-под которого выбивались седые космы. Увидела мундиры, всплеснула руками.

– Ой, батюшки! Заходите, заходите, родимые! Промокли-то как! А я уж и не чаяла, что приедете. Думала, так и пропадут мои серёжки.

В избе было бедно, но чисто. Полы мыты, на столе – чистая скатерть, в красном углу – иконы, лампадка теплится. На стенах – дагерротипы в рамках: молодые лица в старомодной одежде, усатые мужчины, женщины в кружевах. Пахло травами и щами.

Павел снял фуражку, перекрестился на иконы, сел на лавку.

– Расскажите, матушка, как всё случилось. Подробно, ничего не упуская.

Баба Нюра заплакала сразу, утирая слезы концом платка. Серьги, говорит, достались от матери, а матери – от бабки. Золотые, с яхонтами, старинной работы. Носила только по великим праздникам, а так берегла в шкатулке, в комоде, под бельем. А тут пришла с огорода – дверь заперта, всё на месте, а шкатулка открыта, серёжек нету. Дверь на замке, окно целое. Как вошли – ума не приложу.