Алексей Попов – Мертвый сезон (страница 1)
Алексей Попов
Мертвый сезон
МЕРТВЫЙ СЕЗОН
ПРОЛОГ
Есть в Мценске такая пора, когда октябрь уже кончился, а ноябрь еще не понял, что он зима. Небо висит низко, серое, будто ватное, и давит на крыши одноэтажного центра. Дождь идет не переставая третьи сутки, но это не ливень, а мерзкая морось, которая пробирается за воротник и оседает на душе липкой тоской.
В такую погоду хорошо спится, пьется или вешаются.
На Большой Дворянской, в здании полицейского управления, где окна первого этажа давно забраны решетками, а штукатурка облупилась так, что видны красные шрамы кирпича, горел одинокий свет. Кабинет 17.
Человек, сидевший за столом, не зажигал лампы – только огарок свечи в подсвечнике, чей трепетный свет бросал пляшущие тени на ворох бумаг. Лицо человека оставалось в тени, но руки… руки были видны отчетливо. Длинные пальцы с обломанными ногтями, въевшаяся в складки кожи типографская краска и давняя, уже неотмываемая грязь.
Он курил дешевую папиросу, не стряхивая пепел, и смотрел в темноту окна. Там, за стеклом, за дерюгой дождя, ничего не было. Только мокрый фонарь и тени.
– Эх, жизнь наша следственная… – прохрипел он, обращаясь к пустоте. Голос был низкий, прокуренный, с хрипотцой человека, который не высыпается годами.
Он хотел улыбнуться, вспомнив что-то давнее, но губы скривились в болезненной гримасе. Зеркало напротив, мутное, в трещинах, отразило его. Отразило человека, которому на вид можно было дать все пятьдесят, хотя паспорт утверждал, что всего тридцать четыре.
Неопрятная борода клоками, мешки под глазами, мятый воротник рубашки, которая не знала утюга уже месяц. От него пахло потом, табаком и сыростью.
– Как же я дошел до жизни такой, а? – спросил он у отражения. Отражение промолчало.
Он затушил папиросу прямо об стол, оставив черный подпал на дереве, и открыл дело. На первой странице крупными буквами значилось: «Дело № 447. О краже…»
Всего семь лет назад он подписывал точно такое же дело, только тогда его рука не дрожала, а в глазах горел огонь. Тогда он еще верил, что зло будет наказано, а правда восторжествует. Глупый мальчик. Добро пожаловать в Мценск.
Глава 1, в которой молодой человек оканчивает учение, прощается с домом и прибывает в губернский город Мценск, а также знакомится с его обитателями и впервые ощущает, какова здешняя жизнь
Скопин, июль 1894 года.
В то лето стояла духота несусветная. Пыль на главной улице Скопина поднималась столбом за каждой телегой, листья на тощих городских тополях пожухли и свернулись от зноя, а над рекой по вечерам висел тяжелый, болотистый туман. Скопин – городок небольшой, уездный, весь в яблоневых садах и деревянных домиках с резными наличниками. Здесь Павел Андреевич Горелов родился, вырос и прожил двадцать семь лет, не зная иной жизни.
Дом Гореловых стоял на окраине, возле самого выезда на большую дорогу. Дом как дом – бревенчатый, в три окна, с палисадником, где мать растила герань и ноготки. Отец, Андрей Ильич, столяр-краснодеревщик, держал мастерскую при монастыре и славился на весь уезд искусной работой – киоты для икон, резные наличники, мебель в барские дома. Мать, Агафья Ильинична, женщина тихая, болезненная, вечно кутающаяся в шали, занималась домом и огородом.
Павел был единственным ребенком, поздним, вымоленным у Бога. Мать родила его в сорок лет и с тех пор тряслась над ним, как над сокровищем. Отец, человек суровый, внешне сдержанный, втайне души не чаял в сыне и мечтал, что тот пойдет по его стопам. Но Павел с детства тянулся к книгам, к бумагам, к законам. В уездном училище он был первым учеником, потом, против воли отца, поступил на юридические курсы, которые содержал в Скопине отставной судейский чиновник.
Курсы помещались в старом купеческом особняке на центральной улице. Плата за учение была невелика, но для семьи Гореловых и те деньги были ощутимы. Отец ворчал, но платил. Мать пекла пирожки и продавала их на базаре, чтобы помочь.
И вот – свершилось. Четыре года учения позади. Экзамены сданы, аттестат получен.
Павел вышел из дверей курсов, сжимая в руках серую папку, перевязанную бечевкой. Солнце пекло немилосердно, плавило асфальт на тротуарах, заставляло прятаться в тень. Он шел по знакомой улице, вдоль купеческих лавок, мимо соборной площади, и не верил своему счастью.
– Горелов! Пашка!
Он обернулся. Сзади бежал, размахивая картузом, его давний приятель Сережка Цаплин, с которым они вместе начинали учиться, но Сережка бросил после первого года.
– Слышал, слышал! – запыхавшись, закричал Цаплин. – Окончил! Молодец! А я вот… – он махнул рукой. – В лавке у тестя сижу, скука смертная. А ты теперь важная птица, в полицию пойдешь?
– В полицейское управление, – поправил Павел. – Следователем.
– Ого! – Цаплин присвистнул. – Это ты зря. Там же жулики одни, мздоимцы. Пропадешь.
– А ты откуда знаешь?
– Все знают. – Цаплин понизил голос. – У нас в городе становой – первый взяточник. А в губернии и того хуже. Ты бы лучше в адвокаты шел, в Москву, там деньги большие.
Павел покачал головой.
– Не в деньгах счастье, Сережа. Я закон представлять хочу. Справедливость искать.
Цаплин посмотрел на него с жалостью, как на блаженного.
– Ну-ну, ищи. Только гляди, чтоб самого не нашли где-нибудь в овраге.
Он хлопнул Павла по плечу и побежал дальше. Павел постоял, глядя ему вслед, и пошел домой.
Дома его ждали. Мать накрыла стол – пироги, студень, соленые грибы, бутыль домашней наливки. Отец сидел во главе стола, нарядный, в чистой рубахе, гладко выбритый. Рядом – тетки, дядья, соседи. Все смотрели на Павла с уважением и гордостью.
– Ну, сынок, – сказал отец, когда Павел показал аттестат. – Поздравляю. Выучился. Теперь дело за малым – место найти.
– Я уже нашел, тятя. В Мценск поеду. Там место следователя обещано.
Мать всплеснула руками, побледнела.
– В Мценск? Господи, да где ж это?
– Губернский город, маменька. Верст двести отсюда. Там служба.
– Чужой город, чужие люди… – запричитала мать. – А как же мы? А как же я?
– Маменька, я буду писать. И навещать буду, когда отпуск дадут.
Отец молчал, поглаживая бороду. Потом налил себе наливки, выпил, крякнул.
– Дело твое, Павел. Ты теперь взрослый. Но запомни: в полиции люди всякие бывают. И честные, и не очень. Ты гляди, не лезь на рожон. Помалкивай больше, приглядывайся. И помни: дом твой здесь, мы всегда примем.
Павел кивнул, чувствуя, как к горлу подступает комок.
Застолье длилось до вечера. Гости разошлись, мать убрала посуду и долго сидела на кухне, глядя в одну точку. Отец курил на крыльце. Павел лежал в своей комнатке, слушал сверчков и думал о будущем.
Три дня ушло на сборы. Мать пекла пирожки, варила яйца, укладывала узелки с бельем и теплыми носками. Отец сколотил новый сундучок для вещей, пропитал его олифой, приделал крепкие ручки.
– Чтоб на век хватило, – сказал он, подавая сыну.
Павел обнял отца, впервые за много лет. Тот крякнул, отвернулся, смахнул слезу.
В день отъезда мать долго крестила его в прихожей, прижималась мокрой щекой к груди.
– Пиши, Пашенька, каждую неделю пиши. Христом-Богом молю.
– Буду, маменька, буду.
До станции провожал отец. Ехали на извозчике мимо знакомых с детства мест: базарной площади, где торговали мужики, собора, где Павла крестили, кладбища, где лежали деды. Город прощался с ним.
На перроне отец протянул руку, потом обнял, стиснул крепко.
– Ну, с Богом, сынок. Помни: мы тебя ждем всегда.
Павел вскочил на подножку вагона третьего класса. Поезд дернулся, поплыли назад перрон, фигурка отца, телеграфные столбы, огороды. Он ехал в неизвестность.
Мценск, утро следующего дня.
Поезд прибыл в Мценск в половине девятого утра. Павел вышел на платформу и сразу попал в иную погоду. Если в Скопине палило солнце, то здесь небо обложило серыми, тяжелыми тучами, и моросил мелкий, противный дождь. Пахло мокрым деревом, угольной гарью и еще чем-то кислым, болотным.
Вокзал был новым, кирпичным, с высокими окнами, но уже прокопченным паровозным дымом. Носильщики в фартуках таскали баулы, дамы в наколках суетились у киоска с газетами, городовой в шинели лениво поглядывал на публику. Павел поправил сюртук (новый, сшитый к окончанию курсов), одернул жилет, проверил, на месте ли бумаги во внутреннем кармане. Потом взял свой саквояж, узел с мамиными припасами и шагнул в город.
Он не стал брать извозчика. Хотелось пройтись, посмотреть, что это за Мценск такой, где ему предстоит служить. Деньги тоже следовало беречь – жалованье еще не получено, а те тридцать рублей, что дал отец, надо было растянуть надолго.
От вокзала вела широкая мощенная булыжником улица. По бокам тянулись купеческие особняки – каменные, в два этажа, с лавками в нижних этажах и вывесками: «Колониальные товары», «Чай и сахар», «Модная обувь». Город казался богаче Скопина, но каким-то тяжелым, неулыбчивым богатством. Люди шли быстро, не глядя друг на друга, кутаясь в плащи и зонты.
Павел вышел к реке Мсте. Мост был деревянный, длинный, с перилами, на которых сушились чьи-то сети. Внизу текла темная, свинцовая вода, медленная, маслянистая. На том берегу начиналась другая часть города – одноэтажная, деревянная, с огородами и покосившимися заборами. Там, как объяснили на вокзале, располагалась Слободка, место бедное и неспокойное. Оттуда доносился лай собак, крики петухов и запах дыма – топили печи, хотя лето еще не кончилось.