Алексей Полилов – Бенефис Сохатого (страница 3)
– Сыпь две мерки, – отец исподволь наблюдал за торжественно сосредоточенным сыном, ценившим такое доверие: пулевой патрон это вам не дробовой заряд. С ним ходят на серьёзного зверя, тут осечек быть не должно. – Пыж ставь войлочный. Почему – знаешь?
– От него пожара в лесу не случится.
Отец, Фёдор Степанович, работал лесником в Межрайсельхозе. Понятное дело, что большую часть времени проводил в лесу, забота о котором и о его обитателях была у него искренней и бескомпромиссной. Оружие носил с собой скорее по службе, ибо охотничал редко и только по сезону – утки, боровая дичь, да зайцы. Раз в год, зимой, брал лося, по разрешению лесхоза. Этого мяса хватало семье до лета. Не сказать, что они жили охотой, просто она была частью их быта. Как иначе: жить в лесу и без охоты? Настоящим же охотником в родне был дед Модун Ойунов, с маминой стороны (кроме деда и бабушки другой родовы у маленького Тимира и не было). Модун – значит могучий, так говорила мама. Якутская кровь её предков закономерно передала свою часть и Тимиру. Имя ему тоже досталось оттуда. Тимир – означало «железный». Отец был русским, потомок поселенцев ещё царской поры, и на свой лад называл сына Тимуром. А бабушка Дойдуна с его лёгкой руки стала Дуней, Евдокией, стало быть. Только дед Модун умер пять лет тому как. Теперь его промыслом занималась бабушка и ничуть не хуже: сама была из семьи промысловых охотников. Жила она отдельно, в соседней деревне, что в пятнадцати верстах от кордона. Добывала пушнину в доставшихся от мужа угодьях, в основном капканами и луком. Этакая охотничье-династическая примесь в крови во многом и предопределила будущее мальчишки. Сами просудите: в его возрасте оперировать в разговорах со сверстниками вполне взрослыми терминами –
– Ты слышал? – отец внезапно замер, подняв указательный палец и довернув голову к открытому окошку.
– Что? – Тимур только что закончил пыжевать гильзы и приготовился к ответственной процедуре: укладывать пули да заливать их воском. Это занятие поглощало всё его внимание и отвлекало от посторонних звуков, не имеющих никакого отношения к порученному делу.
– Выстрел же. Вот, ещё один!
Теперь и Тимир услышал резкий и раскатистый звук, докатившийся до окон со стороны леса. Судя по всему, не так и далеко стреляли – пара вёрст, не больше.
– Заканчивай сам, – отец кивнул сыну, уже накидывая форменную тужурку и одевая фуражку. Сказал матери: – Даяна, я пройду гляну, что за стрелки объявились. Рано ещё для охоты.
И закинув за плечо «Белку» шагнул из двери.
– Тобик!
Скучавший у крыльца пёс весело замахал хвостом и присоединился к широко шагавшему отцу, затрусив следом к лесу. Больше их никто не видел.
Тишина в доме настала сразу после их ухода, непривычно тревожная и звенящая. Тимир давно уже управился с патронами, уложив их в висевший на стене патронташ. Мама закончила стряпню и накрыв к ужину стол поджидала отца, попутными делами отвлекая себя от охватившего её беспокойства. Но минул вечер, прошла ночь а за ними и утро – отца не было.
Со стороны леса не доносилось ни звука. Он враз стал каким-то строгим, суровым и недружелюбным, будто отгораживая свои тайны от людей частоколом высоких елей. Ближе к полудню Тимур тайком от мамы снял со стены второе ружьё, видавшее виды ИЖ-17, сунул в карман два патрона 32 калибра с картечью и выскользнул со двора, быстрыми шагами углубившись в лес по ещё видимому следу отца. Тревожный окрик матери он услышал уже полностью скрывшись за пахучим еловым лапником.
В лесной чаще след стал более заметен, так как травы тут было меньше и на земляном подстиле отпечатки отцовых каблуков читались совсем легко. По ним Тимир через полчаса и добрался до лесного ручейка, где ровная цепочка следа окончилась взрытым участком земли, на котором чётко были видны бурые пятна, обрывки собачьей шерсти и отпечатки огромных медвежьих когтистых лап. И ещё запах. В воздухе явно пахло кровью, шерстью и чем-то тошнотворным и отталкивающим.
Замерев от нехорошего предчувствия он осмотрелся, пытаясь представить себе картину событий, произошедших тут вчера. Вот отпечатки сапог уверено шагавшего отца. Широкий шаг спешащего ходока, каблуки впечатаны глубоко в землю, и на носках заметные углубления – почти полубег. И в стороне тройчатка собачьего следа: Тобик или догонял его, или убегал вперёд. А вот там сломанные ветки боярышника, словно из-за них выламывался крупный зверь. Изучать взрыхлённый и утоптанный участок земли Тимир не стал, боясь придти к неутешительным выводам. Вместо этого он сделал несколько шагов по уплотнённому следу волочения, начинавшемуся от этого участка и идущему в сторону от ручья, в ближайший овражек. Там его внимание привлекла куча наваленных друг на друга веток и свежего дёрна. Не подходя ближе он вытянул шею, пытаясь рассмотреть то, что было скрыто под ветками и землёй. Отцово ружьё, с расщеплённым прикладом и покорёженной спусковой скобой, он увидел одновременно с разорванным голенищем сапога, из которого торчала белая, с розовыми клочьями мышц кость… Вскрикнув, Тимир кинулся к единственному казавшимся ему безопасным месту: большой сосне, стоявшей наособицу от еловых зарослей. Как вскарабкался с ружьём за спиной по ровному стволу до спасительных ветвей он не помнил, и не смог бы повторить, попроси кто это сделать. Но просить было некому. Под кучей веток лежало истерзанное тело отца. Где-то рядом таился зверь, спрятавший остатки своего кровавого пиршества. И высоко над всем этим дрожащий от страха мальчишка.
Недовольное утробное рычание послышалось почти сразу, как только он крепко охватил руками пахучий смолистый ствол. Из ближайших кустов вывалился медведь, размеры которого он и представить себе не мог: яростно скрежетнув когтями по стволу, на который только что забрался мальчишка, от встал во весь рост и без малого не зацепил лапой ногу Тимира, зажмурившегося от ужаса. Рёв зверя и дрожавший от ударов лап ствол заставили его посмотреть вниз. Медведь не делал больше попыток достать когтями новую жертву, сидевшую у него над головой. Хотя, казалось, встав на задние лапы ему не составило бы большого труда дотянуться до нижних веток. Но сил на это у зверя не было. Он был ранен. С правой стороны его грудины виднелось выходное отверстие раневого канала. И ещё одна рана была на задней лапе. (Судя по всему, стреляли дважды, и ранили крепко, хоть и не смертельно. Раненый зверь затаился и бросился на первого попавшегося человека с ружьём. Отец, похоже, не ожидал этого: на шагающего по своим делам охотника нападать в лесу обычно некому. Кроме таких вот случаев. Раненый медведь от безысходности может и не такое, и сейчас он пытался достать юного охотника, сидевшего соблазнительно близко над ним.) Стараясь не свалиться со своего убежища Тимир перехватил ружьё, взвёл курок, опустил ствол вниз и почти не целясь выстрелил в широко разинутую, клыкастую пасть. Грохот и дым скрыли бешеный взгляд медвежьих глаз, источавших лютую ненависть.
Отдача вырвала из мальчишеской руки ружьё и оно упало под дерево, где его сразу начал терзать когтями и клыками зверь, подмяв под себя и превращая в гнутый, обрамлённый щепой кусок трубы. Скоро возня и рычание внизу сошли на нет, зверь затих, улёгшись на землю и карауля жертву, а потерявший оружие Тимир обхватил крепче ствол и стал ждать, когда силы его покинут и он неминуемо упадёт в медвежьи лапы.
Он просидел так вечер, всю ночь и утро следующего дня, с опаской наблюдая за притихшим зверем. Его неподвижность принимал за хитрость – интеллект косолапого известен, может обмануть любого. Проверить, жив хищник или нет, не решался. Да и сил на такую проверку просто не осталось. И вот спасение пришло, словно чудо, которого уже не ждёшь.
Только в том, что бабушка Евдокия оказалась рядом, не было никакого чуда. Это мама, увидев, как Тимир направился в лес по следам отца, запрягла в телегу пегую кобылу Ромашку, и через пару часов уже рассказывала о случившемся своей матери, бабушке Евдокии. Та же, едва услышав обо всём, не тратя и минуты двинулась с ней обратно. С рассветом была уже в лесу, встала на след и очень быстро нашла останки отца, тушу медведя и своего внука, еле державшегося на дереве.
Эту историю внук, будучи уже Тимуром Фёдоровичем, за свою жизнь вспоминал нечасто. Разве что при взгляде в зеркало непроизвольно косился на седую прядь в густой шевелюре чёрных волос – такая отметина появилась в ту самую ночь, которую он пацаном провёл на дереве. В целом же травмирующие детскую психику события со временем стёрлись и таились где-то в самых глубинах памяти, всплывая лишь в тех случаях, когда его очередной раз обдавало опахалом близкой смертельной опасности. Вот как сегодня.
Он задумчиво рассматривал пробитый картечью радиатор Нивы, капот, выглядевший не лучше овощной тёрки, и несколько отверстий в лобовом стекле, одно из которых пришлось аккурат напротив водительского сиденья. Не уклонись он к полу за секунду до выстрела, дело было бы совсем плохо: потенциально фатальная смятая картечина застряла в подголовнике его сиденья. Три нуля, между прочим, ничем не хуже пули от мелкашки. Но сейчас он вовсе не накручивал себя несостоявшимся увечьем или возможным летальным исходом, а старался оценить внеплановый ремонт, который предстояло сделать.