Алексей Полежаев – Шпион на борту (страница 4)

Он оставил её раньше, чем она решила, хочет ли продолжать этот разговор. Просто растворился среди гостей с той лёгкостью, которой не бывает у действительно случайных людей.

Через секунду рядом с ним уже шёл какой-то седой господин с орденской планкой на лацкане, а через две — оба выглядели так, будто весь вечер только и обсуждали музыку.

Анна медленно поставила почти полный бокал на поднос проходящего мимо официанта и двинулась к галерее.

Иногда безопаснее пройти путь, который тебе предложили, чем слишком рано демонстрировать упрямство.

Галерея нависала над главным залом дугой полутени. Отсюда музыка звучала глуше, а лица внизу становились масками.

Несколько гостей стояли у перил, разглядывали море за панорамными окнами, смеялись, обменивались дежурными репликами.

Анна прошла мимо них и сразу почувствовала, что это место устроено как фильтр. Здесь тише, уже и проще заметить, кто к кому подошёл.

У дальнего окна стоял человек в белом кителе корабельной службы. На лацкане — значок старшего распорядителя. Он держал планшет и делал вид, что проверяет список гостей.

Когда Анна приблизилась, он не поднял головы.

— Госпожа Васильева?

— Допустим.

— Нам поступила просьба подтвердить одну деталь по размещению. Чистая формальность.

— Какая именно?

— Седьмая палуба, правое крыло. Всё верно?

Слишком точное знание для формальности. Он не спрашивал. Он отмечал.

— Верно, — ответила Анна.

— Благодарю.

Он нажал что-то в планшете и наконец поднял взгляд.

Обычное лицо. Спокойное. Усталое. Только глаза — слишком пустые для человека, занятого скучной рутиной.

— Надеюсь, вам у нас будет спокойно.

— Вы так говорите, будто это редкость.

Анна коротко улыбнулась — достаточно вежливо, чтобы не выглядеть грубой, — и ушла прежде, чем он решил продолжить.

Паники не было. Только холодная собранность. Слишком много мелких деталей уже цеплялись друг за друга.

У лестницы на верхний ярус она остановилась и посмотрела вниз.

Зал жил своей красивой, дорогой, уверенной жизнью. Люди смеялись. Официанты носили шампанское. У бара кто-то спорил о вине. У окна женщина в зелёном шёлке слушала высокого седого мужчину. Мещерский снова был в центре компании. Всё выглядело так, будто вечер удался.

И только мужчина в тёмном пальто больше не стоял у колонны. Его не было ни у стены, ни у бара, ни в галерее, ни среди танцующих.

Она дошла до лифта, нажала кнопку. Двери бесшумно сомкнулись, кабина мягко тронулась. На табло загорелся номер палубы — 7. Её каюта была там.

Дверь открылась, и Анна шагнула в коридор, устланный ковровой дорожкой с узором под старину.

Где-то гудела вентиляция — ровно, монотонно, почти усыпляюще.

Она остановилась у двери, вставила карточку.

Замок щёлкнул. Внутри было прохладно и темно. Анна автоматически проверила щель между дверью и косяком — волосок, оставленный утром, был на месте.

Она нахмурилась. Значит, ещё не открывали. Или открывали так, что следа не осталось. Анна шагнула внутрь, включила свет и замерла. На столике у зеркала лежал конверт.

Анна вскрыла его, достала листок. Внутри была фотография.

Старая, выцветшая. На ней — она сама. И человек с перечеркнутым лицом. Снизу — одна фраза, отпечатанная на принтере:

«Ты следующая. Вспомни Берлин». Пальцы дрогнули. Слово ударило под дых, хотя память не выдала ни одного лица, ни одной улицы.

Анна перевернула снимок. На обороте — её собственный почерк. Она узнала бы его из тысячи. Одно слово: «Соловей».

Слово на карточке, как спусковой крючок, до которого уже дотронулись. Почерк был её. В этом сомнений не было. Но именно это и пугало сильнее всего: чужая уверенность в том, что она узнает своё и пойдёт туда, куда её поведут.

Она медленно перевернула снимок обратно, положила на стол и прислушалась.

За стеной проходили люди. Где-то в глубине палубы хлопнула дверь. По вентиляции тянуло холодом и слабым запахом машинного масла, которого в пассажирском крыле быть не должно.

Лайнер дышал ровно, спокойно, почти усыпляюще. Но теперь этот ритм звучал иначе: слишком гладко, слишком выверенно, будто кто-то специально оставил ей несколько секунд тишины, чтобы она успела испугаться и сделать следующий шаг сама.

Анна подошла к двери, выключила верхний свет и замерла у косяка. Глаза привыкли к полумраку быстро. Ковровая дорожка гасила шаги, лампы в нишах светили тепло и мягко, как в хорошем отеле. Только хороший отель не оставляет на столе фотографию с твоим лицом и мёртвой кличкой.

Она взяла с тумбы тонкую заколку, сунула в рукав небольшой складной нож и вышла.

Снаружи воздух показался теплее, чем в каюте. Или это просто кровь разогрелась.

Анна двинулась влево — не к лифту и не к основному коридору, а туда, где пассажиры обычно не ходят без причины. Днём, проходя мимо каюты 1718, она заметила на косяке едва различимую царапину — слишком ровную для случайного скола и слишком аккуратную для следа от багажа. Тогда она только отметила это в памяти. Сейчас у неё не осталось права на «потом». У поворота она замедлилась.

Служебная дверь, ведущая в технический коридор, была приоткрыта. Изнутри падал узкий треугольник света. Слышались два голоса. Мужской и женский. Говорили тихо, но не настолько, чтобы ничего не услышать.

Анна остановилась у декоративной вазы с высокой сухой травой, будто просто рассматривая композицию, и поймала в зеркальном металле боковой панели отражение дверного проёма.

— …я сказала, что позже, — произнёс женский голос. Низкий, раздражённый, с едва заметной хрипотцой.

— Пока он не двинется, никто не будет резать сектор.

— Он уже двинулся, — ответил мужчина.

— По времени мы и так на грани.

— Значит, не ты решаешь.

Короткая пауза. Щелчок гарнитуры.

— Семнадцать восемнадцать пока чисто, — сказал тот же мужчина уже тише.

— Но она на палубе.

— Я знаю.

Женщина. Значит, 1718 был в контуре не случайно. И кто-то уже держал этот номер в активной фазе.

Анна едва заметно сдвинулась, чтобы увидеть больше. В щели мелькнул рукав форменного кителя — белый, корабельный, идеально выглаженный. Не охрана. Персонал. Или тот, кто выглядел как персонал. Лица не было видно.

Женщину она не увидела вовсе — только кончик зелёного шёлкового рукава, и тот исчез в тени раньше, чем память успела вытащить имя. Но зелёный шёлк в этом вечере уже мелькал.

Не одна группа. Не один сценарий. И не один уровень доступа.

Анна выждала ещё две секунды. Голоса стихли. Свет в щели дрогнул и погас. Кто бы ни был внутри, они либо ушли, либо встали так, чтобы их не увидели. Оставаться на месте было уже глупо.

Она прошла дальше так, будто просто ошиблась коридором. Туфли беззвучно скользили по ковру. У каюты 1718 Анна не остановилась сразу — миновала ещё две двери, дошла до маленького овального окна в тупике и только там развернулась, будто решила вернуться.

Теперь номер был перед ней. С первого взгляда — обычная дверь, ничем не хуже и не лучше соседних.

Но у соседних считыватели спали. Этот едва заметно ожил ещё до того, как Анна поднесла к нему карту: короткая белая вспышка в глубине стекла — не приглашение открыть, а запрос. Умная дверь не ждала гостя. Она проверяла подходящего.

У ручки не было обычной матовости от касания десятков ладоней. Наоборот — металл был вытерт слишком чисто, до холодного ровного блеска. Ни отпечатков, ни случайных касаний, ни ленивой работы уборщицы. Здесь стирали следы не для красоты.

А у нижнего края косяка темнела та самая царапина — короткая, ровная, оставленная не ударом и не чемоданом. Метка. Не для пассажиров. Для тех, кто должен был найти этот вход без номера в памяти.