– Не убежишь, – проскрипел переплёт, теперь приросший к стеллажу живыми нитями мицелия. – Ты уже на странице 23. Посмотри…
Она посмотрела. На обложке, где раньше было имя матери, теперь пульсировало её собственное: «Аннабель. Глава 4: Удобрение». Гравировка сочилась, и капли падали на пол, прорастая орхидеями с лепестками-зеркалами, отражающими её лицо – наполовину цветок, наполовину разлагающуюся плоть. Где-то в глубине библиотеки заиграла шарманка, и Лоренцо запел её колыбельную, но слова были новые: «Спи, мой гибрид, спи… Скоро мы пересадим тебя в вечность».
Бумага, пропитанная запахом гниющего пергамента, вздулась буграми под пальцами, будто под ней копошатся личинки, а дата «1923 г.» выведена чернилами, в которых плавают микроскопические чешуйки змеиной кожи. «Эдуард принёс образцы с Амазонии» – буквы изломаны, словно писаны во время землетрясения, а на полях, поверх кляксы, застыло засохшее пятно янтарного оттенка, испускающее аромат её духов – «Ночная фиалка», смешанный с горечью разложения. Аннабель прижала ладонь к пятну, и оно ожило, выпустив щупальца воспоминаний: Эдуард, молодой и без рогов, вручает Карлотте стеклянный флакон, где копошатся черви-светлячки, выгрызающие на стенках слова: «Бессмертие».
– Посмотри, – голос Эдуарда просочился из текста, обволакивая её виски смолой старых плёнок, – их нектар – не жидкость, а жидкие кристаллы. Они переписывают клетки… как ноты в партитуре.
Карлотта в памяти дневника смеётся – звук рассыпается осколками хитина, а её рука, протянутая к флакону, покрывается пузырями с лицами тех, кого Эдуард уже «обновил». Образец в пробирке дёргается, вытягиваясь в стебель с зубами, и Эдуард хватает её за запястье, его пальцы оставляют синяки в форме спиралей ДНК.
– Ты боишься стать богом? – он вскрывает флакон, и тень от содержимого ползёт по стене, превращаясь в гигантский цветок с пестиком-скальпелем. – Представь: кожа, обновляющаяся как кора. Сердце, бьющееся в такт приливам. Мы станем… совершеннее деревьев.
Пятно духов на странице вздулось, лопнув облаком спор, и Аннабель вдохнула запах материнской шеи – за секунду до того, как та впервые впрыснула себе нектар. В тексте дневника буквы поползли, перестраиваясь в новый абзац: «Он ввёл мне первую дозу сегодня. Боль была… музыкальной. Мои вены пели арию из щелочи и звёздной пыли». На полях, рядом с пятном, проступил рисунок иглы, вонзающейся в запястье, а чернила вокруг раны пульсировали, как живая вена.
– Ты чувствуешь, как он меняет тебя? – Эдуард в памяти дневника прижимает Карлотту к стене, его губы касаются места укола, а язык оставляет ожоги в форме нот. – Скоро твоя плоть будет цвести, а старость – осыпаться, как лепестки.
Страница вздрогнула, и из складки выпал засушенный лепесток с Амазонии – теперь он двигался, как многоножка, ползя к краю листа, где чернила складывались в предупреждение: «Не верь его корням». Аннабель попыталась схватить лепесток, но тот впился в палец, впрыснув жгучую память: Эдуард в лаборатории, его спина покрыта рогами из мицелия, а перед ним на столе лежит тело с лицом Карлотты, изо рта которого растёт орхидея.
– Он солгал, – зашипел дневник, и буквы «код обновления плоти» начали течь, как расплавленный воск, – это не эликсир… это семя. Он сажает нас в себя, как в горшки.
Пятно духов закипело, выпустив пары с голосами: «Ты следующая, Карлотта… Ты следующая…» – шептали Эдуард и Лоренцо в унисон, пока страница не начала сворачиваться в трубку, сдавливая её пальцы челюстями из пергамента. Аннабель вырвалась, оставив на листе клочья кожи, но дневник уже захлопывался, выплевывая последнее предупреждение – крыло мотылька с выжженными словами: «Он придёт за твоими корнями».
Бумага здесь была тоньше, почти прозрачной, как кожа змеи, сброшенная во время лихорадки, а чернила въелись так глубоко, что буквы казались шрамами. «Ввела 3 капли экстракта в вену» – строчки пульсировали, будто вены на шее удушаемого, а дата «1923 г.» обвилась вокруг них корнями из засохшей крови. Аннабель провела ногтем по тексту, и страница застонала, выпустив запах гниющих лилий – тот самый, что витал в лаборатории Эдуарда, когда игла вонзалась в синеву материнской вены. На полях, вкривь и вкось, плясали каракули-пауки, сплетающие паутину вокруг фразы: «Зеркало показало мне 16-летнюю», но при ближайшем рассмотрении это оказались трещины, из которых сочился дым, складывающийся в лицо Карлотты – юное, но с глазами, затянутыми плёнкой грибка.
– Ты сияешь, – голос Эдуарда вырвался из дыма, его пальцы-лозы сжали плечи Карлотты в памяти, – как первый бутон после зимы. Скоро ты увидишь… – он повернул её к зеркалу, где отражение улыбалось девичьей улыбкой, но Аннабель заметила – чешуйки на шее матери, скрытые кружевным воротником, шевелились, как жаберные щели.
– А ты? – голос Карлотты в дневнике дрожал, смешиваясь с хрустом ломающихся крыльев за стеной. – Почему твоя кожа… дымится?
Эдуард рассмеялся, и его смех оставил на странице ожог в форме спирали. – Побочный эффект трансценденции. Дым – это старые клетки. Они сгорают, чтобы дать место новым.
Но на обороте листа, где Аннабель перевернула страницу, чешуйчатый налёт прилип к пальцам, липкий и холодный, будто слизь с подводных камней. Каждая чешуйка была микроскопическим зеркальцем, отражавшим правду: в памяти дневника Карлотта, дрожа, срывает перчатку – её рука покрыта панцирем из перламутровых пластин, стучащих, как костяшки домино, при каждом движении.
– Ложь! – она ударила кулаком по зеркалу, и стекло треснуло, обнажив глазницы из мицелия, откуда выполз Эдуард – уже не человек, а силуэт из спутанных корней и ртути. – Ты превращаешь меня в чудовище!
– Чудовище? – он схватил её за чешую, и та оторвалась с мокрым хлюпом, оставив рану, из которой выползли белые личинки с её голосом. – Ты становишься совершенством. Панцирь прочнее титана, кровь – чище серебра… – его слова прервал хруст – чешуя на руке Карлотты сомкнулась, сломав ему палец.
Страница дёрнулась, и Аннабель ощутила жжение в собственной ладони – чешуйки с оборота впились в кожу, прорастая под ногтями. Она попыталась стряхнуть их, но они запели – тонко, как комары, – напевая отрывок из дневника: «Эдуард кричал, что я покрываюсь чешуёй… но я видела только цветение». Внезапно текст пополз, буквы «16-летняя» распались на рой муравьёв, несущих в челюстях осколки зеркал. В каждом осколке – лицо Карлотты, но с кожей, как кора, и глазами, заросшими плесенью-паутиной.
– Он не хотел пугать тебя, – заговорил дневник голосом, ставшим вдруг мягким, как лепесток под прессом. – Он просто… не рассчитал дозу. Но разве красота не требует жертв?
На обороте чешуйки слились в карту Амазонии, где вместо рек текли вены Эдуарда, а на месте гор возвышались скрюченные позвоночники его «образцов». Аннабель прижала ладонь к карте, и та ожила – чешуйки зашевелились, впиваясь в кожу, втягивая её в память: Карлотта, спрятавшаяся в ванной, скребёт ножом по панцирю на груди. Кровь, густая как смола, стекает в раковину, где застывает чёрными жемчужинами с голосами внутри: «Убери это… убери это…».
– Перестань! – Эдуард выбивает дверь, его рука теперь ветвь с шипами, – Ты уничтожаешь прогресс! – он хватает её за волосы, и в зеркале Аннабель видит, как его тень вырастает рогами, пронзающими потолок.
Страница внезапно свернулась, зажав её пальцы, а чешуйки с оборота поползли вверх по руке, покрывая кожу панцирем из перламутра и стонов. Где-то в глубине библиотеки зазвенело стекло – Лоренцо наблюдал, смеясь тем же смехом, что и Эдуард. Аннабель вырвала руку, оставив на странице клочья кожи, но дневник уже шептал новую правду: «Он не ошибся в дозе. Он хотел, чтобы ты увидела… себя настоящую».
Бумага здесь была испещрена царапинами, будто кто-то когтями выскребал правду из слоёв лжи – строчки «ногти отпадают» извивались, как сороконожки, вокруг клякс, напоминающих отпечатки окровавленных подушечек пальцев. Аннабель провела рукой по тексту, и страница зашелестела, осыпая её ладонь искрами статического электричества, пахнущими горелым кератином. «Прозрачные, как крылья цикад» – буквы «цикад» трепетали, превращаясь в крошечные хитиновые осколки, вонзающиеся под ногти. Она сжала кулак, но боль оказалась сладкой, как укус осы, впрыскивающей морфин. Где-то в тексте зашипело:
– Он называл это метаморфозом, – голос Карлотты вырвался из абзаца, обжигая уши жаром перегретого стекла, – собирал их в шкатулку из ребёнка… того, что не выжил после инъекций. Говорил, что ногти – это письма, которые наша плоть пишет вечности.
На полях, в обрамлении жилок плесени, чернила сложились в рисунок: Эдуард, склонившийся над грудой прозрачных ногтей, его глаза – два пустых флакона, наполненных мухами. Аннабель коснулась изображения, и страница взвыла, выпустив облако пыльцы с голосами:
– Ты видишь узоры? – Эдуард в памяти дневника подносит ноготь к свету, и внутри, как в капле янтаря, копошится эмбрион с крыльями. – Это карта. Карта того, как мы сбежим от смерти.
– Они… живые? – Карлотта в отражении страницы сжимает окровавленную тряпку, её пальцы обмотаны проросшими бинтами.
– Живее нас, – он кладёт ноготь на язык, и тот тает, оставляя на губах блик, как от крыла стрекозы. – Они помнят каждый момент твоего преображения. Как ты сбрасываешь кожу… как я собираю твоё бессмертие по крупицам.
