Алексей Павликов – Чёрные орхидеи на могиле Эвридики (страница 8)

– Карлотта… – прошептала она, и орхидеи вокруг зашелестели, повторяя имя на языке трескающихся стеблей.

Лоренцо подошёл вплотную, его тень слилась с её силуэтом, рога пронзили затылок, не оставляя ран, но впрыскивая ледяную пустоту прямо в мозжечок.

– Она тоже билась, – он провёл ножницами по её щеке, оставляя след, похожий на шов от давней операции. – Кричала, что вы спасёте её. А теперь… – он дунул на стекло, и личинки в надписи ожили, сложившись в лицо матери – глаза заменены бутонами, рот зашит корнями. – …её голос поёт в дренажных трубах. Вы слышите?

Где-то под полом заурчало, и через решётки вентиляции потянулись щупальца из спрессованных волос, обвивая её лодыжки. Аннабель дёрнулась, но петли затянулись туже, впиваясь в кожу крючками-семенами. Лоренцо наклонился, его дыхание пахло теперь порохом и мёдом, а в зрачках отражались не её глаза, а две чёрные орхидеи, пульсирующие в такт её сердцу.

– Дом, – он протараторил, будто пробуя слово на вкус, – это не место. Это состояние. Состояние… принятия.

Орхидея в её волосах заныла, выпуская жгучую пыльцу, и Аннабель закашлялась, выплёвывая на пол кровавые лепестки. Лоренцо подобрал один, вложил в карман жилета, где уже шевелились десятки таких же, и заговорил мягче, почти нежно:

– Она ждёт вас. В корнях. В спорах. В каждой капле воды, что выпила ваши слёзы. – Он махнул рукой, и стена орхидей расступилась, обнажив зеркальный гроб из сплавленного стекла и шипов. Внутри, обёрнутая в корни вместо савана, лежала мать – её кожа прозрачна, как пергамент, а под ней копошились светящиеся личинки, выгрызающие из костей ноты.

– Отпустите меня к ней… – голос Аннабель раздвоился: один – её собственный, дрожащий; второй – хриплый шёпот, исходящий из сыпи на руке.

Лоренцо улыбнулся, и маска его лица осыпалась, обнажив пустоту, заполненную спиралями ДНК, светящимися синим.

– Вы уже там, – он указал на гроб, где мать медленно повернула голову. Её глазницы заполнились чёрными пчёлами, вылетающими строчкой: «Прости». – Просто ещё не все части вас это поняли.

Дверь позади скрипнула, приоткрывшись, но за ней был не выход – стена из сплетённых тел тех, кто пытался сбежать раньше. Их рты были зашиты корнями, а пальцы сплетены в узор, повторяющий надпись на стекле. Аннабель закричала, и крик её разорвался на два голоса: один утонул в гробу, второй – в сыпи на запястье, где бутоны раскрылись, запев арию матери на языке, которого не знал ни один живой.

Утренний свет, пробивавшийся сквозь занавески с вышитыми глазами пауков, упал на зеркало, чья ртутная поверхность дрожала, словно желая сбежать из рамы. Аннабель прикоснулась к виску – кожа под пальцами шелушилась, обнажая кору из переплетённых капилляров, а орхидея в волосах пустила корни, впившиеся в череп с тихим хрустом ломающегося сахара. В отражении узор на её коже повторял витиеватые линии татуировок Лоренцо – спирали ДНК, переходящие в нотные станы, где вместо тактовых черт змеились вены. Она дотронулась до щеки, и отражение задергалось, как плёнка в старом проекторе, обнажая под её лицом череп, опутанный мицелием.

– Красиво, не правда ли? – голос Лоренцо просочился из зеркала, его слова оседали на поверхности чёрными каплями, въедаясь в серебряное покрытие. – Симфония симбиоза. Вы теперь нотная тетрадь… а я – дирижёр.

Она рванула занавеску, и ткань рассыпалась жухлыми бабочками, обнажив подоконник. Там лежала медная шестерёнка из супа, но теперь её зубцы были покрыты пыльцой цвета ржавчины, а в отверстии пульсировала жилка, соединённая с трещиной в стекле. Аннабель схватила её, но металл впился в ладонь, выпустив жгучую слизь, которая тут же просочилась под ногти, выжигая:

– Не трогай свои инструменты, – зашипела шестерёнка голосом матери, – ты испортишь механизм.

С потолка упала капля нектара, разбившись о подоконник в лужу, где мгновенно вырос миниатюрный сад: орхидеи из стекла с тычинками-стрелками, указывающими на её грудь. Аннабель отпрянула, ударившись спиной о зеркало, и поверхность прогнулась, обволакивая её холодным желе, сквозь которое проступали тени – Лоренцо, мать, колибри с цветком вместо сердца – все они тянули руки, шепча в унисон:

– Ты часть партитуры… часть партитуры…

Орхидея в её волосах запела – звук напоминал скрип пера по пергаменту, а корни глубже ввинтились в череп, вытягивая воспоминания: вчерашний побег, лицо матери в гробу, обещание бессмертия. На запястье, где вчера цвела сыпь, теперь зияла дыра с живыми краями, из которой выползали муравьи-носильщики с кусочками её ДНК в челюстях.

– Смотри, – голос Лоренцо заполнил комнату, исходя отовсюду: из трещин в стенах, из щелей в полу, из самой шестерёнки, что теперь вращалась сама по себе, – даже время здесь работает на нас. Каждая шестерня – это лепесток. Каждый тик – фотосинтез.

Она бросила шестерёнку в зеркало. Удар вызвал вспышку зелёного пламени, и стекло треснуло, выпустив поток муравьиной кислоты, разъедающей пол. В трещинах засветились глаза-бутоны, а отражение Аннабель исказилось: теперь орхидея покрывала её полностью, как экзоскелет, а изо рта свисал корень-язык, записывающий на полу слова:

– Добро пожаловать домой, Карлотта Вторая.

Где-то вдалеке, за стеной, заиграла шарманка – та самая, что мать заводила по воскресеньям. Только теперь мелодия была медленнее, а вместо нот из трубы вылетали крошечные гробы, разбивающиеся о пол ливнем щепок. Аннабель упала на колени, собирая осколки зеркала, но каждый отражал её новую ипостась: то с крыльями из хирургических скальпелей, то с лицом, заросшим спорами.

– Перестань бороться, – прошелестела орхидея её собственными губами, – ты же чувствуешь, как корни уже добрались до гиппокампа. Скоро ты забудешь, что когда-то была… человеком.

На подоконнике шестерёнка замерла, покрываясь цветами ржавчины, а из её центра выползла гусеница с часами вместо глаз. Стрелки показывали полночь. Аннабель закрыла глаза, но веки проросли плёнкой грибницы, заставляя видеть – оранжерею, себя в зеркальном гробу, Лоренцо, поливающего её корни из лейки, наполненной жидкой сталью.

– Спи, – сказал он, и это слово стало последним, что она услышала человеческим ухом. Потом орхидея захлопнула лепестки-веки, и тишина оранжереи поглотила всё, кроме ритма корней, отсчитывающих секунды до расцвета.

Глава 3: «Дневник Карлотты»

Пыль в библиотеке висела не гравитацией, а затаившимся дыханием – каждая частица мерцала, как спора, готовая прорасти в лёгких. Аннабель провела пальцем по корешкам, и те отшатнулись, обнажив щель в стеллаже, где пряталась книга. Переплёт холодно блестел под лучом света, пробившимся сквозь витраж с глазами вместо розеток – кожа, жёлтая от времени, шелушилась, обнажая под собой синеву вен, а вкрапленные лепестки орхидей пульсировали, словно капсюли с ядом. Гравировка на обложке кровоточила ржавчиной, буквы «Моя кровь – чернила вечности» сочились вязким сиропом, пахнущим медью и гниющими нарциссами.

– Трогаешь – значит согласна, – прошелестел воздух, и страницы сами раскрылись с хрустом ломающихся пальцев, обнажив первый лист, испещрённый письменами из спертой кожи и пыльцы. Аннабель коснулась строк, и чернила вздыбились, впиваясь в подушечки пальцев – боль острая, сладкая, как укол иглой, наполненной нектаром.

– Ты опоздала на тридцать лет, – заговорил дневник голосом матери, но искажённым, будто звук пропустили через сито из корней. – Он уже в твоих костях. В каждом суставе. Ты слышишь, как они скрипят его именем?

Страницы зашевелились, обнажая фотографии-шрамы: здесь мать, прикованная к креслу из лоз, её кожа прозрачна, как пергамент, а под ней копошатся светящиеся личинки, выгрызающие буквы «Лоренцо» на рёбрах. Аннабель попыталась отдернуть руку, но жилы книги вцепились в запястье, впрыскивая в вены память, не свою: запах формальдегида в спальне, крик, когда ножницы вонзились в основание шеи, шепот: «Ты станешь вечностью».

– Он вырезал тебя из меня, – строки дневника поползли по её руке, вживляясь под кожу. – Как черенок. Как паразита. Ты думала, твоё рождение – случайность?

Воздух сгустился, превратившись в кисель из спор, а полки вокруг изогнулись, как позвоночники исполинских существ. Книги застонали, их корешки треснули, выпустив щупальца-закладки, обвивающие её лодыжки. Аннабель вскрикнула, но звук поглотил переплёт дневника – теперь её голос звенел внутри, как колокольчик в стеклянном гробу.

– Читай, – потребовал дневник, и страницы залились кровью-чернилами, складываясь в портрет Лоренцо – его лицо, сшитое из лепестков, глаза – две орхидеи с зрачками-ножами. – Он садовник божественного разложения. Он пересадил мою душу в виллу… а тебя вырастил как приманку для новой жертвы.

Фотографии ожили: мать, теперь с лицом Аннабель, рвёт на груди кожу, вытаскивая клубок спутанных корней, из которого торчит кричащая голова младенца. Дневник засмеялся – смех матери, но с примесью хруста коконов, и страницы начали прилипать к пальцам, оставляя на них ожоги в форме нот.

– Ты инструмент, – шипели буквы, теперь ползающие по её предплечью, как термиты. – Ты – горшок для его нового гибрида. Он выкорчует твоё «я», чтобы посадить в черепницу вечность.

Внезапно дневник захлопнулся, откусив кусок её ладони – плоть исчезла бесследно, оставив дыру с зубчатыми краями, из которой сочился свет, идентичный свечению витражей. Аннабель упала на колени, а пол под ней задышал, раскрывая пасть из паркета, откуда потянулись руки-лозы, обвивающие талию.