Алексей Откидач – Эхо Первых (страница 3)
Настоящего дуба.
Эту породу выращивали в одной из термокамер на Земле специально для памятных объектов.
База – возрастная, потрёпанная временем.
Построена почти двести лет назад, ещё при формировании первых колоний на Марсе.
Её первый проект курировал прапрадед моего отца – генерал Михаил Вересковский, один из офицеров программы
По архивам, он отвечал за создание первых систем искусственной гравитации и теплоизоляционных куполов.
Эта база была частью его проекта.
Потом её модернизировали десятки раз, но в основании, под слоями новых конструкций, до сих пор лежат балки с клеймами первых инженеров.
На некоторых из них сохранилась выгравированная фамилия
Каждый раз, когда я прохожу по центральному коридору, мне кажется, что металл там звучит иначе – глуже, тяжелее.
Как будто память фамилии уходит в саму структуру станции.
За моими плечами – огромное окно, отделяющее зал от ангара.
Сквозь стекло виден мой корабль.
Чёрный, будто фрагмент темной материи, застыл в форме.
Он будто слушает.
По двум сторонам треугольного стола сидят младшие офицеры, напротив – командиры и кураторы подразделений.
Я прохожу мимо.
Кто-то встаёт, кто-то кивает – коротко, без слов.
Здесь не приветствуют, здесь признают.
В центре стола – визуализатор, массивный блок с тремя проекторными линзами.
Когда он активируется, пространство над столом раскрывается, и объекты висят в воздухе – словно материализованные мысли.
Сейчас он выключен, но тонкие линии на его корпусе мерцают, как под кожей живого организма.
На стене напротив – стеллаж с книгами.
Бумажными.
Настоящими.
Это личная инициатива основателей базы.
Говорят, эти книги привезли с Земли, когда она ещё была центром.
Здесь – навигационные атласы, технические руководства, романы, дневники первых пилотов.
К ним никто не прикасается, но никто и не убирает.
Святыня ушедшей эпохи.
Я подхожу к столу, ставлю планшет.
Вижу своё отражение в темной полировке дуба.
Отражение без эмоций.
«Капитан Вересковская, миссия
– Девяносто шесть процентов. Системы стабильны, маршевые блоки выровнены. Последние корректировки – по импульсному приводу. Инженеры обещают синхронизацию в течение суток.
Визуализатор оживает мягким светом, и в воздухе появляется схема Солнечной системы: вращающиеся орбиты, коды станций, обозначение нашего курса.
Тонкая красная траектория уходит за пределы орбиты Нептуна – туда, где картография уже молчит.
– Рубеж, – бросает кто-то из инженерных кураторов.
– Предположительно. Пока это просто координата.
Слово зависает в воздухе.
Рубеж.
Мы молчим. Но каждый чувствует – это не просто точка на карте.
Где-то за стеклом корпус корабля вибрирует едва уловимым низким тоном – не работа двигателей, а будто сама среда вокруг становится плотнее, напряженнее, реагируя на запуск.
Двери у меня за спиной расходятся.
В зал входит генерал Константин Аркадьевич Рубанов.
Шаг уверенный, тяжёлый – как у человека, который никогда не сомневается в векторе.
Высокий. Седой. Узкий шрам пересекает левую щёку.
На нём форма ранних колониальных корпусов – не новая, не парадная. Потертая – и потому подлинная.
За ним следуют два адъютанта и представитель научного совета.
Все поднимаются.
Рубанов жестом просит сесть. Он подходит к столу и кладет ладони на темную поверхность – дуб или что-то похожее, старое, тяжелое, уверенное.
Пауза.
Тишина.
Только гул визуализатора.
– Капитан Вересковская, – кивает он мне. – Рад видеть.
– Взаимно, генерал.
Он переводит взгляд на изображение. Голограмма меняется – расширяется, перестраивается, подчеркивая дальние орбиты.
Красная линия уходит всё дальше – за пределы известного.
Туда, где по приборам – пустота.
– До сих пор, – говорит он спокойно, – никто туда не долетал.
Все дроны, все беспилотники – теряли связь через шесть, максимум восемь часов после пересечения орбиты.
Технически – пространство за Нептуном пусто.
Физически – нет.
Он делает паузу.
Взгляд поднимается на меня – холодный, но живой.