Алексей Осипов – Пепел Каупа (страница 18)

– Четыре, – отозвался Альвар, даже не глядя на него. Голос был ровным, спокойным. – За пять я возьму еще одну тетиву.

– У меня их всего две, – фыркнул русич. – Одну я отложил тебе, второю. – Он прищурился, – Вторую хотел оставить себе. Ты много просишь, стражник.

– Я беру все сразу, – пожал плечами Альвар. – Тебе не придется ждать, пока эти люди будут собираться и думать, что им нужнее – иглы или ремни.

Русич задумался на миг. Потом усмехнулся, показывая крепкие зубы.

– Ладно. Пять. И оставим это, между нами, пока твои не решили, что я мягкий, как сыр в жару.

Альвар вынул мешочек янтаря, опустил его на доску. Развязал, выбрал пять кусков – все среднего размера, но разного цвета: от темно-медового до светлого, почти молочного. Один с крошечной застывшей соринкой внутри, которую так любили северяне.

Русич взвесил их в ладони, сравнивая с чем-то у себя в памяти, потом удовлетворенно кивнул.

– Хороший товар. Море у вас щедрое.

Он ссыпал янтарь в свой мешок, завязал крепко и спрятал за пояс.

Гирт молча пододвинул тряпицу ближе к Альвару.

– Забирай.

Часть ремней и кожаных полос Эйла взяла сразу – сложила аккуратно, спрятав под плащ. Огниво и один кожаный мешочек Альвар тут же повесил на новый пояс, проверив, как они ложатся возле ножа Халварда. Железные иглы, нить, запасную тетиву он свернул в тряпицу, сделал из нее простой, но крепкий мешок и перекинул через плечо.

Кусок сыромятной кожи Гирт взял сам.

– Этот – я передам мастеру, – сказал он. – Он вырежет тебе крепления для ножен и петли для ремней. На дорогу пригодится.

Сделка была завершена быстро. Русич снова ушел в суету помоста, Гирт остался – еще на несколько слов с мастерами.

– Идите наверх, – сказал он, обращаясь к Эйле и Альвару. – На столах уже раскладывают товары. То, что не обменяешь сегодня, потом уже не найдешь – или будет дороже.

Они поднялись по скрипучим ступеням. Помосты остались внизу – с криками, смехом, плеском воды и размеренным шумом русичей. Наверху Кауп шумел иначе: короче, будничнее. Здесь уже начали выстраивать длинные деревянные столы – на них лежали разложенные товары: шерстяные отрезы, вязанные рукавицы, простые кожаные ботинки, ножи, топоры, наконечники копей, мешки с солью.

Эйла задержалась у первого стола. Пальцами провела по плотной, грубой ткани – прикидывая, сколько таких отрезов выдержит их дом и как долго прослужат рубахи, сшитые из нее. На другом столе лежали маленькие глиняные сосуды с узкими горлышками – для масел и отваров. Рядом – кусочки белой соли.

Альвар наклонился к ней, чтобы не слышали окружающие.

– Не жалей янтарь, – тихо сказал он. – Бери все, что посчитаешь нужным. Впрок. Дорога длинная. И богам виднее, когда я вернусь.

Она ничего не ответила. Только чуть сильнее сжала мешочек с янтарем в руке и кивнула – коротко, как человек, который давно уже все решил, но ждал, чтобы он сам это сказал.

Пока Эйла торговалась – не торопясь, но твердо – за соль, пару-тройку отрезов ткани, немного масла и хороший нож, Альвар отступил к краю людской толпы. Он не любил быть в плотном кругу – слишком много спин, слишком мало обзора. Отсюда, с небольшой возвышенности у столбов частокола, он видел и столы, и часть площади, и проход к помостам.

Среди людей, сгрудившихся вокруг товаров, двигались и северяне.

Их заметить было нетрудно: они держались чуть свободнее, громче смеялись, говорили на своем, рубленом языке, в котором звуки иногда били, как топор о бревно. Несколько стояли у стола с железом – примеряли на ладонь топоры, проверяли гибкость ножей. Один, в медвежьей шкуре, уже спорил с русичем, который поднялся наверх – судя по всему, за цену лезвия.

Чуть в стороне, ближе к краю площади, стоял Сигвальд. Плащ его был откинут назад. Он разговаривал с двумя мужчинами – судя по всему, из местных. Лицо спокойное, глаза узкие, прищуренные – как у человека, который прикидывает путь. Рядом – Торвальд. Моложе, горячее. Рука лежала на рукояти топора так, будто тот был продолжением тела.

Альвар уже собирался обойти их стороной. Не из страха – из нежелания тратить слова до дороги. Но стоило ему сделать шаг в сторону, как Торвальд поднял голову. Взгляд его скользнул по толпе – и зацепился. Уголки губ дернулись вверх – не дружелюбно.

– Эй, Полуволк! – крикнул он, достаточно громко, чтобы обернулись ближайшие. – Ты уже решил, идешь с нами или останешься сторожить очаг? – он хмыкнул. – Или ты такой же трус, как твой отец?

Слова повисли в воздухе тяжело. Будто кто-то бросил камень в воду – и круги пошли быстро. Несколько людей, стоявших неподалеку, отвернулись – не потому, что им было все равно, а потому что не любили быть свидетелями того, что касается мертвых.

Альвар остановился. В груди что-то дрогнуло – не вспышкой, не пожаром. Скорее – как ледяная вода, попавшая под рубаху. В памяти коротко мелькнул снег. Плечо Халварда. Тишина леса. Удар. Он повернулся. Шел к Торвальду не быстро и не медленно – так, как идут к тому, кто уже переступил черту, но еще не понимает этого. Во взгляде – никакого огня, только холодная ясность. Ноги ступали твердо, плечи были прямыми.

Торвальд выпрямился. Улыбка на лице его стала шире – он ждал вспышки, крика, удара. Ждал того, что можно будет встретить силой.

Альвар остановился на расстоянии вытянутой руки. Смотрел прямо в глаза. Голос, когда заговорил, был тихим, но каждое слово падало так, будто его вырубали в дереве.

– Когда ты погибнешь на дороге, – сказал он, – я не предам твое тело ни земле, ни огню. Ты останешься там, где упадешь. Твои глаза съедят вороны. Внутренности достанутся червям. А плоть – зверю. Ты не возьмешь с собой ни славы, ни песни. Только пустой крик.

Слова были страшны тем, что в них не было проклятия – только обещание. Констатация того, что бывает, когда человек умирает так, что его некому поднять.

Лицо Торвальда налилось кровью. Шея напряглась, пальцы сжались на рукояти топора так, что побелели костяшки. Он сделал шаг вперед, уголки губ дрогнули, как у зверя, на которого бросили сеть.

– Ты… – начал он, но договорить не успел.

Рука Сигвальда легла ему на плечо. Не сильно – но так, что этого оказалось достаточно. Торвальд замер, словно натянутый лук. Сигвальд смотрел на Альвара. В глазах его не было ни злости, ни удивления. Только внимательный интерес – как тем вечером, когда он показывал обломок древка и слушал рассказ о зимней дороге. Уголок его рта чуть дернулся.

– Кровь у него такая же, как у нас, – бросил он. – Горячая, правильная.

Он снял руку с плеча Торвальда, но тот уже не бросался. Только глядел на Альвара, хотел врезать взглядом не хуже топора.

Сигвальд шагнул ближе.

– Утром, будь готов. Мы выходим рано. К воротам придешь на рассвете. Не опаздывай, Полуволк.

Это не была просьба. И не приказ чужака. Скорее – признание: он считает его тем, кто идет вместе, а не сзади.

– Буду, – кивнул в ответ.

Он развернулся, чувствуя на спине тяжелый, горячий взгляд Торвальда и спокойный – Сигвальда. Толпа снова загудела – словно ничего и не произошло. Эйла стояла у стола чуть поодаль, с мешочком янтаря в руке и свертком ткани на локте. Она успела увидеть только часть.

Когда он подошел, она лишь посмотрела на него – пристально, чуть дольше обычного. В ее взгляде была и тревога, и понимание. Но она не спросила. В Самбии знали: если слова важны – человек сам их скажет.

– Все взяла? – спросил он.

– Все, что нужно, – ответила она. – И немного больше.

– Хорошо, – произнес он тихо.

Он взял товар, перекинул свертки ткани через плечо. И вместе с ней направился обратно к дому, ощущая, как внутри – под грудью, под ребрами – шевелится то самое чувство, которого он ждал и боялся: путь уже позвал его по имени.

Глава 6. Сломанное копье

Альвар вышел из дома с первыми лучами солнца. Свет ложился на тростниковую крышу, цеплялся за влажный глиняный замаз, за серебристые полоски росы на бревнах. На поясе у него висело все, что должно висеть: нож Халварда, натертый до матового блеска, рядом – амулет матери, привязанный к тому же ремню. Топор висел чуть дальше, привычным весом.

В руках – копье. На спине – заплечный мешок, перевязанный кожаным ремнем. Рядом – колчан с десятком стрел и лук без тетивы.

Эйла стояла у порога, теребя рукава платья, хотела удержать его, но не имела на то права. Он кивнул – коротко, будто прощался всего на утро. Не оглядывался – так легче; но знал, что она смотрит. Ее взгляд он чувствовал спиной, как тихое теплое дыхание дома, которое остается позади.

Тропа вела вдоль домов, к изгибу, где начинался подъем к холму. Там, за тонкими стволами, он почувствовал еще один взгляд. Настойчивый, но тихий. Повернув голову, он увидел Лайму. Она стояла чуть дальше, на тропе, будто просто вышла за водой. Руки опущены, волосы собраны в узел, лицо спокойно – слишком, чтобы было правдой. Лайма смотрела на него внимательно, долго, как на человека, которого еще не решила: отпускать или удержать.

Альвар задержался взглядом на миг. И этого хватило: она слегка приподняла руку, прощаясь с ним. Тонкое движение, почти незаметное – но оно почему-то отозвалось под ребрами, как если бы кто-то тронул что-то живое глубоко внутри.

Когда он шел к воротам, его окликнул Гирт. Тот стоял у поваленного бревна, держал в руках круглый деревянный щит. Новый; совсем новый – светлая гладкая доска, лицевая сторона обтянута еще не успевшей затвердеть кожей. По краю шла ровная кромка, и стоял не помятый умбон, прикрывающий хват. Ни реза, ни зарубки. Такой щит обычно делают воинам, которые отправлялись в поход – легкий, но прочный. По внутренней стороне тянулся свежий кожаный ремень – туго прошитый, походный, чтобы носить щит за спиной.