Алексей Осипов – Пепел Каупа (страница 17)

Гирт стоял позади, как всегда – будто вышел из воздуха. Плащ его был присыпан древесной пылью, запах – как у человека, который с утра что-то мастерил, а не шатался по городу. Лицо спокойное, но глаза… пристальные, чуть уставшие. Такие у него бывали только после долгих разговоров со старейшиной.

– Ты идешь на встречу к Вайдуту, – сказал Гирт, не спрашивая.

– Да, – коротко ответил Альвар.

– Тогда зря идешь, Полуволк. Вайдут занят. Он сегодня никого не принимает.

Альвар почувствовал, как внутри все дернулось.

– Что? Но… Нет, он примет меня. Он отправил меня в поход, и по всем законам я имею право на снаряжение и защиту семьи.

Гирт поднял руку, отмахиваясь от ненужных слов.

– Слушай. – Голос у него стал ровным, почти холодным. – Я уже говорил с ним.

– Ты говорил… за меня? – спросил Альвар. – Гирт, я сам могу…

– Я знаю, что можешь, – перебил его тот. – Но времени не было, Вайдут занят советом, он отправлял за тобой гонца, но Эйла сказала, что ты неважно себя чувствуешь и она не станет тебя будить.

Альвар сжал челюсти так, что заскрипели зубы. Но осознание того, что мать сделала все правильно, пришло быстро.

Гирт снял мешок с пояса и бросил его Альвару. Тот поймал – мешок оказался плотным, тяжелым, с ровным, сухим весом зерна.

– Ячмень, – сказал Гирт. – На дорогу и на обмен. Вайдут велел передать.

Следом он достал сверток, небольшой, тугой. Завязанный льняной веревкой.

– А это – мех куницы. Чистый, сухой, мягкий. За него любой наш торговец или мастер даст ремкомплект и не только его. Но на твоем месте я бы его приберег и обменял янтарь на необходимое тебе у русичей. Надеюсь, ты не сидел сложа руки и выходил к морю после штормов?

Альвар молча кивнул, убрал мех за пазуху, развернулся и бросил через плечо:

– Я скоро вернусь.

Дорога обратно тянулась недолго, но злость успела вырасти в нем так же быстро, как ветер перед бурей. Альвар шагал резко, каждый шаг был ответом на то, что стоило проглотить. Гирт говорил спокойно – слишком спокойно. И когда бросал мешок, и когда объяснял, что говорил за него. Словно Альвар – мальчишка, за которым нужно присматривать, чтобы тот не перепутал берег и тропу. Но чем дальше он отходил от помостов и чем ближе становились знакомые дома Каупа, тем сильнее злость растворялась. Не исчезала – смягчалась. Понимание поднималось медленно, как туман над рекой.

Гирт не хотел обидеть. Он хотел успеть. Хотел помочь. И если честно – так поступил бы Халвард. Сначала сделать, потом объяснить. Так делают те, кто привыкает быть за других ответственными.

Альвар выдохнул, уже различая родной дом. Он открыл дверь. Удары сердца, еще тяжелые от леса и дороги, стали ровнее.

Внутри пахло похлебкой и дымом – Эйла что-то ставила в очаг, но тут же обернулась. На мгновение она просто смотрела на сына – проверяла, что он стоит твердо, не шатается, не горит.

Альвар поставил мешок ячменя на стол. Он ударил глухо, ровно. Эйла подняла бровь – не удивленно, скорее оценивающе. Взвесила мешок взглядом.

– Много, – сказала она спокойно. – И тяжелый.

Он кивнул.

– Вайдут прислал. На дорогу. И на обмен.

Эйла присмотрелась к сыну внимательнее – и взгляд ее стал тверже.

– Распределишь это с умом. Ячмень – не шутка. Возьми как можно больше с собой, а не отдавай за первое, что блеснет. Солнце нас греет, но наваристая похлебка греет лучше.

Альвар не успел ответить. Он вытащил из-под плаща тугой сверток меха и положил рядом с мешком.

Шкурка куницы легла на стол так мягко, будто сама знала себе цену.

Эйла вздохнула – тихо, но так, словно этот звук вышел из глубины.

– Вот это… – она провела пальцами по меху осторожно. – Не ожидала. Вайдут щедр сейчас… или он увидел в тебе больше, чем говорил.

Альвар молча убрал мех обратно. Сверток лег на его ладонь ровно, как часть чего-то большого, что нужно не сейчас – но скоро.

Он подошел к стене, поднял крышку старого деревянного ларя. Тот скрипнул знакомо – в нем хранились амулеты матери, одежда, янтарь для обмена, кое-какие вещи, которые Эйла берегла как память и как опору.

Альвар положил внутрь мешок ячменя, шкурку – так, чтобы они заняли свое место. Потом отодвинул в сторону несколько свернутых тряпиц, потемневший кожаный ремень, пару костяных подвесок.

И достал два мешочка янтаря.

Они были тяжелые – янтарь там был не мелкий, не крошки. Крупные куски, отполированные песком и морем, с теплым цветом, который любили все, кроме самбийцев. Для них он не имел особой ценности. Для северян и русичей – он был сокровищем.

Эйла не сказала ни слова. Она смотрела на сына понимая: он готовился к дороге давно. Слишком давно. И ждал не приказа – момента. Она ждала, что он сам объяснит.

Альвар завязал мешочки. Поднял взгляд.

– Одевайся, – бросил он коротко, но тихо. – Две ладьи русичей пришли к помостам. Нужно успеть, пока не разобрали самое лучшее.

Эйла кивнула – без лишних слов. Легко, уверенно, как делают те, кто понимает не просьбу, а необходимость.

Она сняла с колышка плащ, поправила на плечах. И только потом сказала:

– Хорошо. Идем. Пока есть возможность – возьмем все, что нужно.

Русичи уже вовсю переносили товар в город. По настилам, ведущим от помостов к холму, тянулись цепочки людей с тюками на плечах: мешки с зерном, свертки мехов, длинные узкие связки, звенящие железом. Доски под ногами стонали, кто-то оступался, но не падал, привыкший к качке.

На самом помосте, чуть в стороне от суеты, стоял Гирт. Плащ его был запахнут, руки сложены на груди. Он разговаривал с несколькими прибывшими на лодьях мужчинами. Гирт слушал, коротко кивал, отвечал редко, но так, что слова не требовали повторения.

Когда Альвар с Эйлой ступили на нижние ступени, Гирт бросил взгляд в их сторону, поднял руку и махнул – коротко, зовущим жестом.

Они подошли ближе. Здесь запах воды смешивался с железом, дымом, мокрой доской и мехами. Русичи сновали туда-сюда: кто-то поднимал тюк себе на спину, кто-то перетягивал веревкой сверток, кто-то уже торговался с местными женщинами, которые не выдержали и спустились раньше мужчин.

Рядом с Гиртом стоял русич – широкоплечий, с рыжей бородой. Лицо открытое, в уголках глаз – морщины от смеха. Он придерживал ногой сложенный сверток, а на доске помоста перед ним уже лежала расстланная тряпица.

– Ну вот и он, – сказал Гирт, когда они подошли. – Полуволк. Если будешь и дальше так медленно передвигаться, ничего не успеешь взять.

Русич усмехнулся, глядя на Альвара. Взгляд внимательный, хозяйский – как у человека, который привык оценивать не только товар, но и людей.

– Повезло тебе, стражник, – бросил он. – Что этот мужик показал на тебя до того, как мы подняли все наверх. Такого добра пришло немного. В этот раз везли больше железа и меха.

Мужчина опустился на корточки и откинул край тряпицы.

На досках лежало то, что в поход ценили больше лишней кружки эля.

Огниво – новое, с плотной, уверенной дугой железа. Рядом – несколько кожаных мешочков, мягких на вид, но крепко прошитых; один звякнул, когда русич толкнул его пальцем – внутри, по звуку, что-то мелкое, железное.

Новый пояс – ровный, из хорошей кожи, с простой, но прочной пряжкой.

Моток льняной нити – туго смотанный, чистый, сухой. Рядом – рядком выложенные железные иглы, тонкие, с широкими ушками.

Веревка – скрученная, светлая, пахнущая какой-то травой. Сверху – тетива, аккуратно смотанная кольцами; к ней привязан маленький кусочек ткани, пропитанный жиром для обработки.

Ниже – ремни и кожаные полосы разной ширины, сложенные кольцами. И отдельно – кусок сыромятной кожи, светлый, шершавый, с ровным краем – из такого можно было вырезать и починить что угодно.

– В поход лишнего не берут, – сказал русич, поднимаясь. – Все это – то, что цепляет жизнь к телу. Тут и шесть игл, и нитка, и ремни, и огониво, и то, чем лук оживить. Без песен, но с толком.

Эйла скользнула взглядом по тряпице так, как смотрят на ножи и травы: не глазами женщины, а глазами того, кто много ночей провел, собирая по миру то, что может спасти.

– Я отложил это для тебя, – продолжил русич. – Если бы подняли наверх – половину разобрали бы до полудня. Тетив мало, огниво хорошее одно. Меха и железо всегда возьмут, а вот такие вещи уходят первыми.

Гирт молча кивнул – как человек, который и так это знал. Он посмотрел на Альвара.

– Смотри. Выбирай головой, не руками. Все лишнее – не нужный вес.

Но лишнего на тряпице не было. Альвар присел. Пальцы сами потянулись к огниву – тяжелому, но удобному в ладони. Затем – к поясу: кожа плотная, но не дубовая, пряжка не дрожит. Льняная нить – длиннее, чем казалась с первого взгляда. Железо игл поблескивало, словно радовалась свету.

Он посчитал в уме – не торопясь. Сколько будет стоить каждый предмет, если брать по отдельности. Сколько – если взять все сразу. Янтарь на поясе потяжелел.

– За все, – сказал русич, – я попрошу… – он показал пальцами размер. – Пять… нет, шесть таких кусочков. Средних. Не пыль, но и не камень с кулак.