Алексей Ощепков – Твёрдое тело Притхимы (страница 3)
— Вот ты наивная душа! А ещё стрелок. Выручка с самих приборов – одна сотая от всего. Главное – лицензии всякие, право на верификацию. Клеймо, тавро, тьфу! Крючкотворство. А то и того похуже. Ну, поехали уже, — Сабель бесцеремонно стукнул своей трубой по носу жирафа Шюдры. Животное отпрянуло. Оптик сложил прибор одним молниеносным движением и отправил за пазуху. Каропус еле усидел в седле, но компенсирующие механизмы, несмотря на скрежет, сделали своё дело.
Через некоторое время они подъехали к развилке. Налево – Мишицбатллабан. Направо – Фольмельфтейн. Каропус, не задумываясь, поехал направо.
— Нам в Мишицбатллабан, приятель, — ухмыльнулся Сабель. Перья на его шляпе и вовсе станцевали короткое па презрения.
— Но… я в Фольмельфтейне живу, — пробормотал Шюдра.
— Я вовсе на гребне водораздела живу, что ж теперь... Поворачивай давай. Ты, я посмотрю, мелочник и формалист, брюзга и буквоед. Педантствуешь в пустых мелочах. Прямо как мой папаша.
«Добром это не кончится», — вынес каропус молчаливую оценку очередному дефекту дня и повернул за оптиком, продолжая уже неизбежный катабасис.
* * *
Когда они подъехали к ближайшим окрестностям города, уже вечерело.
Город от мира отделяли стена с башнями и внушительный ров, который можно было принять за реку. Впрочем, отводным каналом реки он и являлся. Огромные камни, составляющие мост через ров, дышали твёрдостью. Сам мост, шириной в городское здание, выгнулся на сотню шагов. Из-за своей значительной ширины мост прижимал пустоты над водой, между десятком мощных опор, глубокой тенью.
Ввиду строго пропускного режима, многие приезжие предпочитают вести торговлю, не пытаясь зайти в город. Поэтому передо рвом образовалось обширное предместье. Власти не позволяют здесь селиться, но основательных шатров с тавернами и лавками тут великое множество. Единственное капитальное здание – временный приют для ездовых животных. Все, кроме ишаков, внутрь городских стен не допускаются.
В приюте были все ездовые животные, о существовании которых Шюдра только знал. Дорогие скоростные страусы. Работящие лошади. Терпеливые к снегу гигантские псы. Были даже незаменимые для хвойных лесов территорий приустья лоси. Шюдра и Сабель благополучно разместили добрых животных в соседних стойлах и задали им корм, однако на выходе возникла заминка. Каропус внёс оплату, а у Сабеля денег не оказалось.
— Отец не даёт, — пожаловался он. И попросил: — Потом объясню почему. Заплати за меня, друг Шюдра, будь любезен. Верну.
Каропусу не составило труда выручить спутника, и они вышли к мосту.
— Перекусим? — предложил каропус, который не только не обедал, но и не завтракал, чтобы сохранить с утра ясность духа для важного выстрела. Он указал приятелю на гостеприимно выглядящий зелёный шатёр с таверной внутри.
— Да в городе поедим, в месте поприличней. Не потерпишь разве, — торопил его, однако, к мосту оптик.
— Осмотреться бы к тому же надо, прежде чем через стражу проходить, — осторожно предположил Шюдра. — Прислушаться. К текстам на «обменяшках» поприсматриваться. Не мы же одни всполошились. Наверняка ведь, а? А ну как власти в городе введут какой-нибудь специальный режим. А мы без денег почти, без жилья.
Физиономия оптика скисла.
— Застрянем. Тебя не ждут завтра дома? — настаивал каропус, набравшись смелости.
Общаясь с оптиком на ты, каропус имел возможность упустить в своих репликах главное беспокойство: а вдруг мажордом донёс на него через голубинёра, и теперь он, Шюдра, в розыске за должностное преступление. Он давал низкие шансы как нелояльности слуги дома оптиков, так и тому, что в той глуши есть голубинёры, уполномоченные отправлять формальную почту. Но всё же. Да и голод душил нещадно.
— Да всё нормально будет. Идём, — упорствовал Сабель.
— Так же, как при оплате стойла? — вынужден был пойти на откровенное нахальство каропус.
— Ладно, уговорил. Где отужинать – выбираю я, — без раздражения и даже весело сказал оптик. Он тут же направился к заведению, где посетители сидели вокруг гигантского чана на высоких трёхногих табуретках. В котле варилась пахнущая на всю округу густая тёмная похлёбка. Повар, он же, видимо, и хозяин, накладывал всем еду с помощью половника, длина ручки которого была в рост человека.
«Это, конечно, поприличней», — подумал Каропус, который обычно предпочитал пищу, приготовленную в индивидуальных чугунках. Но он, естественно, предпочёл не противиться.
* * *
Народ на предмостовой ярмарке был приличный, но встречались и те, кто оказался не в силах скрыть удивлённого взгляда или даже усмешки при виде грудной клетки Шюдры. Но не это явилось причиной, почему Каропус не мог ужинать спокойно. Напротив них сидела девушка, которую он видел пару раз на улицах родного Фольмельфтейна. Первый раз это случилось года три назад, но с тех пор не было ни одного вечера, когда бы он, отходя ко сну, не посвятил бы ей мысль-другую. Взгляды украдкой и гамма чувств на лице Шюдры не ускользнули от избирательной внимательности оптика. Он не стал ни бездействовать, ни мудрствовать, обратившись к девушке:
— Мой друг в вас влюбился. Говорю это единственно из желания, чтобы он не пустил свою жизнь под откос почём зря, и рассматриваю данное своё высказывание чертовски серьёзно, — выдал он формально корректную фразу.
Девушка в ответ лишь улыбнулась. Возможно, приветливо. Это если не подходить к оценке мимической коммуникации слишком строго.
— Но чтобы вы не зазнавались, добавлю, что у него был сегодня с утра шанс увидеть не менее чудесное чудо, при всём уважении к вашей красоте, — не отставал Сабель, дополнив свою реплику дословным повторением категорий намерения и личной оценки, чтобы тем самым нивелировать их значение.
Девушка, ни говоря ни слова, встала со своего места. Оказалось, что она сидела не на табурете, как все, а на шарманке, поставленной на попа. Она обошла вокруг огромного чана и уселась через одно место от приятелей, со стороны Шюдры. Так же – на свою шарманку. Табуретка за миг до этого отлетела от точного тычка оранжевого сапожка в угол шатра. Что характерно, приземлилась она на ножки.
— Я вас тоже раньше видела, — кивнула она. Неясно было, видела ли она оптика, каропуса или обоих. Девушка нагло пренебрегла необходимостью формализировать фразу, будто законы языка для неё были мягче, чем для других.
— На ты? — тут же предложил оптик, подозрительно оглядываясь вокруг. Строго говоря, для перехода на ты потребовалось бы объяснение, наличие каких-то обуславливающих обстоятельств, окажись рядом патруль по культуре.
— Ну? Рассказывай, — в этот раз было совершенно ясно, что обратилась она к оптику. — Меня зовут Притхима.
Оптик представил себя и приятеля и быстро, даже наверное слишком быстро, изложил лишь то, что видел собственными глазами – опыт с ванной. Притхима не стала пытаться выяснить, зачем двум молодым людям понадобилось с утра наливать и спускать воду, хотя во всё Иллюмиросе вряд ли отыскался бы человек, который бы занимался своим туалетом после пробуждения, а не вечером перед сном.
— Это дислокация, — сказала она, нисколько не удивившись рассказу. — Несколько мигов, говоришь, не было воронки?
Оптик кивнул. Каропус промолчал. Притхима пояснила:
— Это такой горб внутри мироздания. Складка, которая пробегает внутри твёрдого, заставляя его сдвинуться, но не ломаться.
На слове «горб» сердце каропуса ёкнуло. Он, внутри своих мыслей, считал своё уродство горбом, переселившийся почему-то на переднюю часть туловища со спины, где он живёт у всех относительно нормальных, хоть и малочисленных людей – горбунов. Горб его, казалось, зажил в эти минуты своей жизнью. Того и гляди свой отдельный сюртук себе наденет.
— Ни гроша не понял, — признался тем временем Сабель. Он ткнул локтём Шюдру: — Ты понял?
Шюдра не мог произнести ни слова.
— Видели, как ползёт гусеница? — с готовностью растолковала девушка. — Она не переставляет лапки, как человек. Она сжимается в гармошку, создаёт горб на спине, и этот горб перетекает с хвоста на голову. Камень или железо, когда его куют молотом, ведёт себя тоже как гусеница. Внутри пробегают невидимые мельчайшие складки. Благодаря этому только железная полоса вытягивается, становится длиннее, но не рассыпается в труху.
— Ого, — с пониманием сказал оптик. — Кабы бы не эти «гусеницы», железо было бы твёрже стекла, а когда ударил бы кузнец молотом – оно и разлетелось бы, как моё стекло.
При этом он не без гордости похлопал по своему фамильному гербу на правой груди.
Тут на табурет, стоящий между Шюдрой и Притхимой, с размаху уселся какой-то малый. Он нагло осклабился в адрес девушки, не успев даже поставить свою тарелку на круговую стойку, служившую всем столом. Дальше случилась странная вещь, достойно пополнившая в глазах каропуса сегодняшнее ожерелье дефектов мироздания. Девушка взяла мужика за локоть, и через миг тот сменил сидячее положение на стоячее, причём шагах в трёх от них. Если бы он просто улетел спиной в пыль на утоптанной под шатром земле, можно было бы счесть это удачным болевым приёмом.
Оптик сей складки в течении мира не заметил ввиду её скоротечности.
— Бывайте, парни, — сказала девушка и была такова. В том месте, где стояла шарманка, остался глубокий след, как если бы музыкальная коробка весом была с целую ломовую лошадь.