Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. История одного дознания (страница 7)

– Что такое «слово»?

⁂

Штиглиц объясняет:

– Естественный подход, тот единственный, к которому мы привыкли – это рассматривать всю ситуацию, которая привела к необходимости сказать реплику, целиком. Учитывая всё. Кто, зачем, почему, в каких связях и так далее. Проще говоря, требуется просто узреть интегрированные комплементарные аспекты единственной целостной сущности. Собственно и «узревать» их не нужно, так как они либо уже «узреты», что и привело к необходимости реплики, либо необходимости в реплике нет. Далее, отбросив несущественное, что является простейшим действием, если строго задать своё намерение и свою оценку степени и вероятности, автор реплики выбирает подходящий центральный корень, коих хилиады. Наша практика показывает, что примерно тридцать шесть сотен достаточно в девяносто восьми ситуациях из ста. Но, для учёного сообщества, есть еще столько же. Остаётся нанизать с обоих концов корня аффиксы и инфиксы. Всё, реплика готова. В языке Предков выбор того, какие мысленные концепты и категории будут публично отражены через корни и основы, абсолютно произволен. Принципиально бессистемен. Результатом является изобилие отдельных, особых корней, слов, которые не несут ни морфофонологической, ни морфосемантической связи друг с другом.

– Примеры? – прошу я.

– Пожалуйста: “Мужчина, который представляется девушкам серьезным и интеллигентным, только для того, чтобы оказаться наедине и начать приставать” – это слово. А такие часто встречающиеся явления как “следы от чернил”, “случайно надетая наизнанку рубаха”, “тупая сторона ножа”, “пыль в недоступных местах”, “вытертости на стенах от ручки хлопающей двери”, “часть карандаша, не являющаяся грифелем”, “одичавшее домашнее животное”, “соседи в гостинице”, “мерный повторяющийся звук” – словами не являются.

– Некоторые наши мысле-корни тоже имеют лишь историческое происхождение, – пытаюсь возразить я. – А структурно кратких формулировок нет вообще ни для чего. Фонетическая краткость есть лишь результат продуманной работы с чередованием звуков. Комбинаторика, не семантика.

– Ты пока просто не понял масштаба явления, я так понимаю, – Гадешо продолжает. – Еще слова: “люди, склонные к радости от несчастья других”, “промежуток времени, за который человек съедает один банан”, “человек, который присоединятся к группе скорбящих на похоронах, чтобы бесплатно поесть”, “мужчина, живущий за счёт развития поддельных отношений с женщинами”, “вкус загнанного животного”, “проверка свежеприобретённого меча в деле посредством убийства первого попавшегося на перекрестке человека”, “ожидание достижения взаимовыгодных деловых отношений между людьми, связанными семейными узами”.

– Если дело в художественных аллюзиях, наш язык их тоже не лишен. В чём всё-таки принципиальная разница? – спрашиваю я.

– Наши метафоры всегда имеют ясный смысл. Мы можем намеренно, из чувства юмора, подменить сферическую топологию обсуждаемого объекта тороидальной. Но мы не будем говорить «перестать думать о бессмертии майского жука» в качестве требования «заплатить толикой внимания». – Гадешо спрашивает меня глазами: «Будем разве?».

– При чём тут бессмертие жука? – я подаю голос, вначале беззвучно, осторожно поднятой расслабленной ладонью.

– Вот именно, – Штиглиц кивает. – А вот ещё важные понятия, словами не являющиеся: “заранее тебе известный якобы сюрприз”, “тот, кто только что опоздал буквально на несколько минут на дилижанс”, “плавное ползучее наступление”, “работа без договора”, “симуляция здоровья, желание выглядеть здоровым, в рамках преследования определённых целей, когда таковым не являешься”, “неоднократно повторенное намерение”, “вес собственного тела”, “боязнь продолжительных отношений”, “минимальный суверенитет”, “действие, стимулирующее принятие решения”.

Я спрашиваю: «Как же они справлялись?». Штиглиц отвечает:

– ‘Если бы двери восприятия были очищены, всё предстало бы перед человеком таким, каково оно есть на самом деле – бесконечным. Но человек замкнулся в себе, и теперь видит всё лишь сквозь узкие щели своей пещеры’. Это почти цитата, насколько возможно. Так и справлялись – отговорками. Условностями. Например, «очень умный?», «умный очень?» и «слишком умный?» являются не вопросами, а утверждениями, означающими, соответственно, дружескую обиду, издёвку и угрозу. Примечательное следствие: все до одного в обществе Предков были колгунами. Причём высокого уровня, не чета нам с тобой. Все и каждый.

Проскочила мысль: «может и поделом, что обелиск спилили?». Я издаю звук, указывающий на то, что не совсем согласен с тем, что говорит собеседник.

– Только лишь за счёт слов? – спрашиваю я.

– Нет уверенности, – отвечает Штиглиц. Он уже шагает своей размеренной походкой. Я поспеваю. – Могу дать иллюстрацию: у Предков были свои религиозные движения. Ключевой документ самого крупного из них начинается словами «В начале было Слово».

⁂

Здание Академии представляет собой длинную стену из подобных вертикальных сегментов, каждый из которых кажется отдельным пятиэтажным домом в одно громадное окно шириной. За счёт того, что все сегменты выступают в сторону проезжей части на разное расстояние, здание в целом на давит своей громадностью, подсовывая иллюзию квартала, сплошь заселённого дисциплинированными домовладельцами, разместившими заказ у одного архитектора. Первые три этажа дышат старой эпохой мрачного гладкого камня, верхние два и чердаки – новыми веяниями деревянных балок и деревенских деталей экстерьера. Над входом трепещет маркиза из золотой ткани. За изящество окон, качество отделки углов и нарочито заметных сочленений этажей строители наверняка получили отдельные премии. Здание внуша́ет любопытство, а любопытство мотивирует жить.

В Большую академическую аудиторию есть два входа, один со второго этажа, второй – с четвёртого. Ряды парт выстроены как в амфитеатре. Я решаю зайти вокруг, сверху, чтобы избежать встречи с начальством. Штиглиц – со мной. Я усаживаюсь во втором сверху ряду, товарищ ровно за мной, на последнем. Народ собирается, в большинстве своём припозднившись. Видимо, за лектором водится не приходить вовремя, и это известно. Пока аспирантов двести. Я их рассматриваю. Примечаю ту девицу, что была с негодяем из чёрной блестящей колы. Она меня не видит. Входит тот самый белобрысый ухарь. О, так он заезжий лектор из столицы. Решившись утром на оскорбление, я лишил себя возможности зафиксировать его жетон и имя. А он, в свою очередь, знает, что здесь меня найдёт – меня должна была узнать девушка.

Лекция скучная, местами – бредовая. Час назад, когда мы беседовали с другом, я наслаждался потоком несшегося стремглав время… Теперь оно еле тянулось, вязло в загустевшем воздухе в ожидании ударов часов ратуши. Неприкаянное томление, сизая тоска, зудящее раздражение, летаргическое оцепенение. Белобрысый ухарь вещает о заимодавцах и лишевниках, о том, как можно и как нельзя гешефтмахерам обустраивать с ними дела. Деньги в рост. Если я получу должность по специальности, изыскателем младшего чина, мне это может понадобиться, чтобы сжимать рамки возможностей хитрых душегубов и воров. Но я сильно сомневаюсь, что получу должность, поэтому внимание моё ограничено. Кроме того, меня отвлекают посторонние вопросы: кто он такой? кто его подельники? кто та красивая девица? не арганорские ли они шпионы? как мне разрешить ситуацию с ремнём?

Как и любой лектор Академии, ухарь пользуется в своей речи множеством нитей лжизни. Без этого никак. Тщетно описывать обман, полностью оставаясь в рамках безобманья. Помимо обычного беззвучного звона натянутых вертикально к небу струн лжизни, мне чудится что-то ещё. Фон. Как будто за нитями висит плотное, но почти прозрачное плоское полотно. Полотно из хилиад нитей, пусть и предельно тонких. Почему я это вижу? Почему другие этого не видят?

Многие в аудитории глядят на меня, несмотря на неудобство их поз, снизу с вывертом вверх. А, это лектор обращается ко мне.

– Я повторяю свой вопрос, мастер Жеушо, – спрашивает жлычъ: – Какие факторы повышают эффективную процентную ставку?

– Разрешите начать свой ответ с уточняющего вопроса, господин наставник, – чётко и громко говорю я.

– Валяй, – намеренно контрастируя с моим казённым тоном отвечает он.

– Если у меня было до того, как я вложил деньги, сто монет, а по завершению периода стало восемьдесят, сколько я потерял процентов?

– Двадцать, – чувствуя, несомненно, потенциальный подвох, но не находя причины не ответить или серьёзного повода отшутиться, отвечает лектор.

– А сколько мне теперь нужно заработать, в процентах, чтобы вернуться в исходное состояние? – задаю я следующий вопрос. Я прошуршал неплотным кулачком по висящей ладошке, дескать, невиновен-с.

– Двадцать пять, – с отчетливой хрипотцой говорит он, в данный момент уже вовсе не имея возможности не ответить, сменить тему или даже канву диалога.

– Следовательно, исчисление в процентах является в данном применении обычной инерциальной системой отсчёта, что запрещено при рассмотрении задач о замкнутых системах без определения краевых условий. Что означает следующее: здесь и сейчас Вы совершило публичный категорийный обман. Я имею честь немедленно инкриминировать Вам это.