Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. История одного дознания (страница 6)

– Думаешь, лишние два гроша сегодня – часть той же беды? Я с таким не сталкивался прежде, – спрашиваю я.

– Не знаю. – Тимотеус поскучнел, – скажи-тко, братец, лучше, что про краго-десницу мою мыслишь? Думаю шаг-за-шагом всё тело собрать. Полное облачение. Вот будет махина!

– А оно сразу всё не продаётся? Или тебе денег накопить надо?

– И этоть тоже.

Я прошу пояснить, как и где адепт собирается настраивать сочленения. Кроме того: зачем? Норушка мне шепчет: «Махина, ага. Думает, что это просто предмет, механизм. Он к ней привыкнет, сам болваном станет, и с ней сравняется. В итоге тот, кто эту машину создал, обоих оседлает. Этически нейтральной технологии не бывает, скажи этому дураку за меня, пожалуйста».

Адепт пояснил, что в его планы входит освоение парадоксального психологического воздействия. Губы Тимотеуса растягиваются в улыбке:

– Видел поди на ярмарках, как вялы мордовороты-силачи? И многие видели. Масса-то какая! А эта штука – ты сам бдел – пушинко! Буду я ‘грузной молнией’ с толку сбивать. И ещё: избежать утопления проще.

– Ты в дорогу собрался? Что тебе до плавания здесь, в Фольмельфтейне?

Адепт признаёт, что хотел бы открыть многие двери и попутешествовать. Я соглашаюсь, что запертых дверей много, и это расстраивает. Тимотеус говорит, что его уже обескураживает, а не расстраивает. Я сам с собой обсуждаю, что двери, в буквальном смысле, тоже вещь не из приятных. Навигационный меш сбивается. Направление открывания не всегда очевидно. С другой стороны, любой риск несёт возможность, а принятая на себя ответственность – признание за вами власти. Я вспоминаю о двери в основании Септумпорты. По ассоциации: о кастелянше. Тьфу ты, мысли запутались. Я делаю Тимотеусу знак, что не ожидаю ответа и, жестом же, приглашаю за собой на выход. Тим всё же отвечает:

– Ну ты и осина.

⁂

Расставшись с другом, я иду на мыльню, опасаясь по дороге, что и там взвинтили цену. Но нет: за монетку в десятую часть тэллера кастелян выдаёт мне две простыни, кусок мыла и таз с ручками, а привратник пропускает на территорию, предупредив, что через два часа найдёт и выгонит, если сам не выйду.

Говорят, что мыльни построили Предки. Не воспитатели наших воспитателей, а именно те самые, мифические. Может быть. Я сомневаюсь, что кто-то может в наше время подобное сооружение возвести. Огромная ванна характерной формы: набор широченных цилиндров, вставленных друг в друга, чем глубже под воду, тем у́же. Вода греется сама, из-под земли. Внизу, под чашей, куда можно спуститься, множество водопадов. Вода проточная, поступает подземным давлением. Насосов в мыльнях нет. Ходят слухи, что раньше возле чаш были ещё и ле́дники, но они работали от механизмов, которые давно разрушились. Как они работали, никто не знает. Не удивительно, что их разрушили. Ледник – это источник заработка. Можно товар хранить. Передрались, видимо, и сломали. Но почему, если известно, что они как-то работали, никому не хватило упорства выяснить, как?

На ратуше бьют часы. Использовав лишь половину купленного времени, я подхожу к привратнику и пытаюсь договориться, что приду ещё, позднее. Мне отказывают, я пью из фонтанчика, одеваюсь, выхожу на улицу и отправляюсь к Академии. Течение времени ускоряется.

Держу курс на деканат – собираюсь отложить до-аттестацию под предлогом поздно полученного уведомления. Улицы в центре узкие, без зелёных посадок. Тротуары то и дело перегорожены вынесенными из заведений столиками. Стало жарко. Вспрев, вскакиваю на подножку конки. Вступаю в утомительный внутренний диалог по поводу оплаты, намеренно затягивая его вплоть до нужного мне поворота у сквера вблизи главного здания Академии. Сквер является частью большой единой парковой зоны, на которую приходится чуть ли не четверть всей площади города. Основатель был, видимо, лунником, поэтому и увековечил характерные лунные пятна на карте города. Я захватываю оставленный кем-то бульварный листок и спрыгиваю. Прохожу вдоль длинной тени главной водонапорной башни, отвлекаюсь на перепалку у ворот регламентного порохового схрона, расположенного в основании башни. Иду в тени дубов и клёнов.

– Рано ещё, – окликает меня со скамейки Штиглиц, набивающий камору курительной трубки с самоотдачей и любовью, вкладывая в результат часть души, несмотря на то, что следует поспешать. Вовсе не «рано ещё».

Спокойно приказывает:

– Присаживайся, – он загрёб воздух полусогнутой ладонью, пальцы вверх.

Он всегда делает вещи в режиме мераки, если здоров. Гадешо Штиглиц, аспирант-корреспондент Академии изысканий, образец собранности и целеустремлённости. Единственное существо на свете, кроме моих воспитателей, кто в курсе печальных дел моего рода. У него есть умение быстро додумываться о потребностях собеседника и его намерениях, разбираться на глаз и понимать по глазам. Продолжает, применяя это нунчи:

– Аттестация несущественная, я выяснил. Во-первых, материал несложный, во-вторых, будет длинная вспомогательная лекция в начале, в-третьих, дам списать. Так что, не бери в голову. – Штиглиц со скучным видом продолжает специфицировать наши обстоятельства; я несколько расслабляюсь.

Я не держу новости в себе: излагаю мнение, теперь уже совокупно моё и Тимотеуса, прошу прокомментировать.

– Мнение Тима, что надругательство над святыней есть запоздалый артефакт распавшейся империи, достойно критики. – Штиглиц всё ещё упаковывает смесь в стаммель. – Чьё-то желание раскачать обстановку в стране трудно отрицать. Важно отметить, что такая ситуация – везде, включая Предками забытый Солартис. На курево тоже цена на той семерице чуток поднялась. Тогда я счёл это следствием неурожая в Маристее. Сейчас, однако, считаю, что мы имеем дело с мировым кризисом.

«Случайность, которая не случайность» – подумалось. Замечаю, что повысилась частота появления самопроизвольных мыслей. Вслух выражаю доверие догадкам Штига4. Между делом, по ходу беседы, я пишу поддельные анонимки по поводу разных поставщиков арганорской продукции, пользуясь названиями из полосы объявлений в бульварном листке. Они нужны мне во входном журнале регистрации канцелярии, где я подрабатываю, в качестве закладок для моих потенциальных ударов вразрез – я продолжаю опасаться агрессии со стороны ‘разрушителей обелисков’.

– Под ковром склоки идут уже несколько селен, но почему выводят скандал в публичную плоскость именно на теме Предков. Это мне непонятно.

– Чтобы задеть религиозные чувства? – предполагаю я.

Штиглиц морщится. Я продолжаю писать. Выдохнув клуб дыма, товарищ выводит левую руку вперёд и успокаивающе касается моего плеча: «наберись терпения, сейчас попробую объяснить». Гадешо всегда заботится обо мне. Беспокоится даже. Возможно, я ему небезразличен. Возможно, он считает, что я толком не ориентируюсь в окружающей действительности. Я нередко обращаюсь к нему за советом; это так. Но неверно думать, что это вызвано моей неспособностью сообразить. Мне просто лень думать на такие приземлённые темы. Это даже не лень, это мендокусай. А Штиглиц приземлён в самом хорошем смысле. Он фундаментален.

– Что ты знаешь о Предках? – с фундаментального он и начинает. Это мудро. Предками я не интересуюсь, как и подавляющее большинство индивидов. Я бессчётное количество раз слышал и читал, благодаря различным официальным источникам, что их надо чтить. На этом – всё.

– Ни гроша, – честно признаюсь я.

– Я до последнего времени знал немного, – начинает Штиглиц, холодно засвидетельствовав моё невежество. – Недавно попалась информация (или дезинформация, но об этом позже), что якобы Предки запрещали нам переселяться с нашей земли. Мне показалось это новым, потусторонним, и я решил проверить первоисточники. В переводах на наш язык таких требований точно нет. Что касается оригинальных документов, то задача оказалась невыполнимой.

– ? – удивляюсь я. Не потенциальному наличию ограничений на чтение, а абсурдности запрета на переселение. Куда? Вокруг земли – льды. Затем океан. И зачем?

– Невозможно перевести, в принципе.

– ??

– Именно так, – Гадешо продолжает: – Их язык вообще не был языком, в нашем понимании. Тебе вот сколько знаков понадобится, чтобы сформировать фразу «вынужденное усиление стараний при появлении нового человека в коллективе, чтобы не потерять статуса в глазах начальства»? Или, например, «ощущение, когда два человека хотят друг от друга одного и того же, но при этом ни один из них не решается начать первым»?

– Четырнадцать и шестнадцать при обращении к тебе и сейчас, плюс пять-семь символов в ином контексте, – не моргнув, отвечаю я.

– Так. А у Предков – от шести до примерно двухсот в зависимости от страны, при этом, по сравнению с твоими пятнадцатью символами будет утеряна информация, зачем ты это сказал, и как ты к этому относишься.

Я снимаю шляпу, кладу её на скамью. Прекращаю писать, отвечаю Штигу на его вопрос, что́ пишу. Реку́ в этот раз с заполнением реплики максимально возможной неопределённостью. Замечаю:

– Для чудовищной дисперсии, от шести до двухсот, ещё можно поискать объяснений, но удивителен сам минимум! Шесть… Нас учили, что наш язык лаконизирован до теоретически предельного уровня. Как же так?

– Слово. – Ответ Штиглица оказывается непонятным.