Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. История одного дознания (страница 3)

Впрыгнув в сапоги, нахлобучив неплохую шляпу с жетоном аспиранта, я выкатываюсь в тёмный коридор. Теперь надо найти со-трапезника. В одиночку питаться так, чтобы не ныло полдня под ложечкой, никак не получается. Самый дешёвый вариант, и чтобы не отравиться при этом – покупать утренние комплексные трапезы в одной из трёх больших харчевен, удовлетворяющих одному важному условию. Там тебе выставляют на одно деревянное прямоугольное блюдо суп, салат, что-нибудь небольшое мясное или рыбное, гарнир, большой напиток и какой-нибудь фрукт. Платишь четвертинку. На день хватает. Проблема в том, что дней в каждой селене слишком много. Поэтому приходится кооперироваться с кем-то доверенным.

Схема не такая сложная. Почти неопасная. Важное условие состоит в том, чтобы проштампованные кассиром чеки оплаты на выдаче блюд не накалывали на торчащий штырь, а сбрасывали в тарелку с водой, чтобы они тут же мокли и не разлетались. Напарник нужен, чтобы скинуться. Еда стоит четверть тэллера, то есть полсотни грошей. По двадцать пять грошей на брата. Подходим вдвоём, честно покупаем один набор, а на выдаче, в зависимости от везения, или умыкаем бумажку сухой, за счёт ловкости рук, или примечаем, куда она плюхается на блюдо с грязной водой. Если второе, то отходим, а потом с дистанции высматриваем момент, когда баба с раздачи отходит или отвлекается. Забираем свой билет; если приходится, то и вместе с прилипшими чужими. Пока поедаем первую порцию, сушим свою бумажку над заранее припасённой оловянной кружкой с горячим угольком. Тим обещал усовершенствовать до походного фонаря на основе свечи. Подходим на раздачу второй раз. Тут важно, чтобы бумага была изначально наша: если зададут вопрос или даже взглянут вопросительно, нужно не соврать, что наша. Вернее, соврать невозможно, не такой я ещё колгун. А на двоих разнесённые категории (ножки той самой табуретки) я обработать могу. Обычно мы ‘замыливаем’ категорию времени, то есть “когда было оплачено”. Впрочем, необходимость в подстраховке возникает от силы один раз на обедов пятнадцать. Риск действовать в одиночку – гигантский. За воровство и ложь… хм, отчисление из Академии – это самое малое. Полгода каторги, если судья будет на заседании голоден или раздражён. А в работе дуплетом максимум пяток плетей отхватим за некорректно выстроенную совместную реплику. Дескать, "осмелимся доложить: бездари и бездельники", но никак не негодяи или правонарушители.

⁂

Фольмельфтейн – город большой, но тесноты в нём нет. Разве что каплю в центре. Я живу на краю; ничего ‘крайне́е’ моей каморки во всём городе нет: она окном выходит за́ стену в самой дальней башне, да ещё и выше всех. Так что от формального центра, головы конной статуи воспитателя Его Величества, я, особенно если в окошко высунусь, геометрически дальше всех. Бессмысленно само по себе, но примечательно как факт.

Выйдя из-под грузных дверей башни номер шесть, оглянувшись через плечо на спокойно висящий фонарь (штиль), я попадаю на небольшую ровную мощеную площадку. Здесь массивный квадратный стенд в мой рост, на котором висит лиственничный декоративный щит ландскнехта с позолоченным государственным гербом. Над треугольным солнцем дугой девиз державы «Просветление и скрытые смыслы», а под ним – простая надпись «Дормиторий Академии изысканий». Двери выходят почти по направлению устья Великой реки. У Седьмой – удачная башня – смотрели бы точно туда, будь они не замурованы. Я беру курс на улицу, продолжающую этот вектор и ведущую к дому Ордена.

На улице мощения уже нет. Оно не нужно. Под ногами сотни лет плотно сбитого щебня буро-бордового цвета из местных каменоломен со множеством вкраплений светло-бежевой гальки, нападавшей из хилиад телег, привозивших её сюда с Нижнего речного форта на продажу. Несмотря на вековую утоптанность, по центру дороги, меж двух колей растёт, и довольно бодро, трава. Тут мало кто ходит; разве что такие же бедняки, как я. Больше всё на кола́х и телегах ездят. Ясность раннего утра ушла. Висит белая мгла. Туман. Оттого еще приятней запах темно-розовой опавшей хвои, обильно усы́павшей обе обочины. По сторонам – бараки мануфактур из керамического рыже-красного кирпича. Мокрые воробьи на всех выступах и тынах. Крыши – из плотной соломы. Кое-где терракотовые, черепичные. Огня перестали панически бояться после того, как по всему городу наставили водонапорных башень. Теперь в них ручными насосами поддерживают уровень воды, этажа в три-четыре, так что в случае пожара горящий дом можно изолировать брандспойтами. Это раньше, если уж загоралось пара-тройка домов, то считай весь город, если деревянный и соломенный, обратится в пепелище. Поэтому и был запрет на горючие материалы.

На насосах и я в своё время пытался монет добыть, но выходит примерно то-на-то с моими текущими подработками. Но я нынче руки до кровяных мозолей не сбиваю, спину не гну. И по специальности, в каком-то смысле, работаю. Работу мне эту нашёл Бозейдо. Вода, говорит, не про тебя.

То, что нашёл мне сосед… с душком работёнка. Городские власти навтыкали в прошлом году по всему городу специальных кляузных почтовых ящиков. “Жалобы и комментарии – сообщи бургомистру”. Так на них написано. Какая-то умная голова в городской управе догадалась не указывать в выгравированных на каждом ящике правилах, что анонимки запрещены. Про всё есть: и про тип сургуча, и про межстрочное расстояние. А о недопустимости подмётных писем – ни фразы. Это не просто расширило поток информации, но и сделало её измеримой: по одному и тому же поводу добропорядочные и не очень горожане строчат изветы, сплетни и домыслы; и лично, и обезличенно. Что помогает делать выводы. Разбор этих кляуз и есть моя работа. Я жульничаю. Если суть дела по полученной анонимке не выглядит опасной, то есть, шансы на последующее разбирательство почти нулевые, я эту анонимку просто подписываю. Оплата зависит от доли анонимок. Вот и накручиваю премиальные. Чьим именем подписываю? В простых делах это почти всегда очевидно после первого визита на место. А дальше просто: у меня выработан навык; мне достаточно дюжины строк, чтобы смоделировать почерк. Что касается подбора цвета чернил, то и тут моему арсеналу равных нет.

Ближе к центру улицы каменеют, вместе со своим запахом. Здания подрастают. Хоть этот город и нельзя обвинить за излишнее ко мне гостеприимство, я его люблю. Я выхожу на перекрёсток. Я думаю, это место было когда-то задумано как площадь, но лишилось этого статуса за какую-то провинность. То, что здесь произошло, старательно забыто новой толстой мостовой, которая заполнила пространство как озеро в каньоне. Геометрия зданий жила и живёт своей жизнью. Проезжая и проходная часть не обращает ни малейшего внимания на то, где проходит уровень окон первых этажей. Некоторые проёмы утоплены на десятую часть своей высоты, а иные – и на все семь десятых. Вторые и третьи этажи работают, в свою очередь, в одном оркестре: ни у кого не возникнет сомнений, что здесь очаг культуры древней, сильной, умеющей считывать аккорды власти, достатка и таланта. Великолепные в своём разнообразии тёмно-коричневые крыши круглые сутки работают богатой резной ореховой багетной рамой для величественных видов башень ратуши вдали. Я люблю этот город. Дерево, щепу и солому разрешили – стало чище! Весна, к тому же. Вообще хорошо.

⁂

А вот это плохо!

Такого я раньше не видел. Дурное знамение и красный флаг в сознании. Деревянный обелиск. На нём – символ веры. Древняя буква ⱓ. Формальная тоса Создателям и надпись: «Чти Предков». Таких обелисков по всей стране – пруд пруди. Они любого из нас с самого детства сопровождают. Но этот обелиск лежит! Не ударенный молнией. Не вывороченный ураганом. Не сбитый телегой, которая в таком случае была бы всё ещё здесь, на месте происшествия, если её возница не хочет уже в эту семерицу попасть на виселицу. Определённо совершено взначай. Этот обелиск был подпилен. «И паразит, и его подручные искусители тут очень давно, со времён прошлой гибели культур. Чего ты удивляешься, что у них пришло время обеда?» – прогнусавила норушка. Я постоял, почмокал от удивления, но быстро сообразил, что меня тут быть не должно. Причём срочно. Я иду дальше, прилагая огромные усилия, чтобы не ускорить шаг. Иду себе и иду, ничего не знаю. В первом же проулке справа я вижу колу́. И вновь меня обдаёт ощущением глубинной неправильности.

Кола двинулась. Я преодолел шок, и мысль моя лихорадочно заработала. По делам приехали? Сомневаюсь. Слишком чистая и блестящая повозка. В таком-то районе. В такое то время. Богатеи начнут просыпаться часа через два. Не могли спиленный обелиск не заметить; должны были уже в околоток поехать, заявлять. Чего ждут? Первичное предположение: меня ждут! Меня заметили, описание срисовали; его в околоток и передадут. Не конкретно я им был нужен. Им любой прохожий подошёл бы, из тех, что попроще. А по мне за версту видно, что я попроще. Приличной шляпой и воротником не всякого обманешь.

Зачем им это? А так шуму больше. Спиленный символ веры: жуть, конечно. Но что это в сравнении с комплектом: поруганная святыня плю́с подозреваемый надругатель. Казнь на площади, страсти в бульварных листках. Политика.