Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. История одного дознания (страница 2)

⁂

С нижнего этажа Седьмой башни выхода в город нет; мы делим его с богатеями из Шестой. Почтовые раскладки находятся в вестибюле. Я медленно перебираю босыми ногами по узкой потерне. Внутри крепостной стены щедро освещено восковыми факелами. Я не спешу, от одного небульного пятна пламени к следующему, на ходу заторможенно сворачиваю в аккуратный клубок белую нить лжизни, так удачно подрезанную у кастелянши спровоцированным обещанием штрафа.

В общей зале никого. В том числе, за стойкой портье. Но камин уже растоплен, и по обширному помещению растекается уют. Слева от входа обустроена почтовая пирамида: берестяные туески под каждую комнату. Я дотягиваюсь до верхнего левого, символизирующего нашу с Бозейдо каморку, вытаскиваю кусок плотной бумаги, изготовленной из растворённой тряпичной ветоши. Адресовано Жеушо ****, дата появления на свет жизни – такая-то, приписка при регистрации – такая-то, должность – такая-то; сообщение: «Жеушо обязано явиться для прохождения внеочередной до-аттестации в Большую академическую аудиторию к часу пополудни первого числа селены живого цветеня». Это сегодня. И я уже слышал девять ударов с часов ратуши. Пожалел, что не успел вовремя отвести взгляд от прямоугольника повестки, так что печать на нём успела сменить цвет с черного на иссиня-чёрный, зафиксировав факт прочтения мной официального сообщения.

Я обращаю внимание, что моему приятелю с третьего этажа, Гадешо Штиглицу, адресована аналогичная повестка. Подхожу к огню и выбрасываю уже бесполезную свою бумажку. Усаживаюсь в кресло, грею ноги, пока у меня в голове не уляжется. Я – “медленный на упаковку”, когда подрезаю чужие нити лжизни. Зато быстр в применении. Это потому, что я пропустил школу и в Академию попал по подложным документам.

⁂

Несмотря на проникновение в Высшее учебное заведение зайцем, я знаю, как происходит в школах: наставник на первом занятии ставит прямо на кафедру трехногую табуретку и приглашает кого-нибудь из аудитории на неё сесть. Всегда находится кто-то, кто не прочь повеселить себя или остальных; он взбирается на стол и усаживается выше всех, скромный или, наоборот, возбуждённый.

– Ну что, молодой воспитанник, крепко сидится? – спрашивает наставник, – не качается?

– Прочно, – малец пытается елозить на табуретке задницей, но та стоит плотно.

– А привстаньте-ка, – просит учитель, берёт стульчик за ногу, достает из-за кафедры ножовку, подпиливает эту ножку на пол перста и возвращает школяру, – а теперь?

– И теперь всё хорошо.

– Во́т! – наставник отправляет ученика на место и поясняет…

– Каждое высказывание каждого индивида, каж-до-е ва-ше высказывание должно иметь минимум три ноги. Первое. Это собственно сообщение, что́ вы хотите сказать. Например, “тряпка для стирания с классной доски мокрая”. Второе. Это ваше намерение, то есть, зачем вы это хотите сказать: зачем это именно вам? Например, «я хочу очистить доску». И третье. Вы должно сообщить, насколько всё серьёзно. Например, «из “вымокший”, “мокрый”, “влажный”, “волглый”, “сырой”, “почти сухой”, “сухой” и “пересохший” я выбираю “мокрый”; из “я подумываю об этом”, “почему бы не сделать”, “если получится”, “сделаю обязательно”, “сделаю во что бы то ни стало” я выбираю “если получится”».

– Нет ничего страшного в том, если вы немного ошибётесь в любой из этих трёх категорий. Можно ножку подпилить, не страшно. Табуретка не закачается. Высказывание останется действенным. Более того: вы можете ошибиться несколько раз, «подпиливая ножки» последовательно. Главное, чтобы не возникло критического перекоса вашей табуретки, и вы бы не сверзнулись с неё. Все три основы взаимозависимы. Они не могут иметь слишком разную высоту. В общем, вы можете подпиливать ваши ножки вплоть до низведения реплики в абсурд, когда у табуретки просто вовсе не будет ног. Это называется высказывание математическое – оно устойчиво абсолютно. Но очень мало что можно выразить математически точно. А если быть точным, такого – бесконечно мало, то есть попросту нет. Это теоретический предел, асимптота.

– А почему сущность сказанного, намерение говорящего и его личная оценка сказанного принципиально неотделимы друг от друга? – кидает лектор хрестоматийный вопрос в аудиторию. Ясно, что никто из них ответа понимать не может: как же можно это понимать, если и ты, и все вокруг с самого твоего появления на свет жизни каждый раз, когда ты их слышал, высказывались только во всей полноте? Но наставник ожидает вовсе не понимания, он проверяет степень подготовленности аудитории. Сколько здесь детей состоятельных воспитателей? Кому оплатили подготовительные курсы и репетиторов?

– Вижу, вижу, знаете, – с довольной усмешкой отмахивается лектор. – Правильно. Ценность такого высказывания для слушателя в среднем будет ни-же ну-ля. Манипуляция и лжепослушесво – один из основных инструментов природы и главный метод эволюции. Сбивать с толку, мимикрировать, паразитировать, притворяться. Поэтому на одну потенциально взаимовыгодную реплику приходится с десяток тех, которые заведомо призваны весь акт взаимодействия свести к чистому выигрышу автора реплики. А иначе зачем её произносить? Из альтруизма что ли? И такое бывает, но не на уровне прямого общения индивидуумов. Это вторичные, третичные процессы. Теоретически, можно, конечно, предположить, что инструменты противодействия лжи сработают на уровне всего общества в условиях, когда все друг другу врут напропалую. Но то теоретически. На практике работоспособной является схема, когда способность недосказывать…

Лектор закашливается, потирая морщинистое лицо бывалого функционера.

– Врать-то в корне вредно, безусловно, – продолжает он. – Так вот, способность недосказывать является прерогативой тех, кому это положено по долгу службы. Положено. Всё ясно?

– Ясно! Ясно, – аудитория вновь делится на меньшинство, которое воодушевлено́, и стремительно скучнеющее большинство. Нимало не смущаясь, наставник продолжает:

– А что будет без одной или двух табуреткиных ног? Появится неопределённость; табуретка не упадёт лишь некоторое время, да и то, если на ней будет сидеть искусный акробат. Колгун и есть такой акробат. Он подвешивает основание на упругую нить к небу, на нить лжизни. Ему нужна минимум одна нить, если нет одной ноги из трёх. И две нити – если нет двух ног. При некоторой сноровке можно обойтись и одной нитью. Для этого нить должна быть крепкой, а чувство баланса колгуна – развитым. Да что там: бывают гениальные колгуны, которые и вовсе обходятся без ног; их высказывания парят в воздухе безо всякой основы, только лишь на нитях лжизни. Таких, слава Предкам, почти не бывает. Колгунов вообще очень мало. Представьте, какой бы воцарился хаос, если бы каждый босяк мог привносить в мир неопределённость, вводить в заблуждение. Но колгуны, очевидно, нужны. Без них не будет ни коммерции, ни политики, а без этого не будет государства. А без государства не будет ничего, в том числе вас, бездарей!

⁂

В таком подходе есть иллюстративный смысл: следующая, четвёртая, категория обязательно лишает реплику гарантированной устойчивости. Например, конфигурация, то есть отношение к множеству, усиливает реплику, будучи «четвёртой ногой». Дерево – это и топливо, и ориентир, и беспорядочные джунгли, и рядная роща. Числительные и описания немощны в сравнении с умелым выбором типа конфигурации, зиждущейся на всей мощи теории множеств и алгебры. Но такая “табуретка” должна быть предельно точно сбита, чтобы не закачаться. Однако, иллюстрация с колченогой мебелью имеет свои пределы. Пол вовсе не обязан быть плоским, а табуретка – трёхмерной. Не адаптировав базовый шаблон в начале обучения, я не получил и навыка быстрой абсорбции нитей на входе. Я не могу их мгновенно… пусть и ошибочно, но мгновенно кодифицировать, группировать, правильно сматывать в клубки нужной формы и закладывать в свой арсенал. Но зато извлекать нужное со своего «склада колгуна» я могу быстрее и точнее, чем многие.

Под пляшущее пламя я разомлел. Кажутся лазурными сквозь полусомкнутые веки лепестки огня. Я стряхиваю с сознания ненужный зэнзухт и бегу мимо факельного ряда в свою башню, до третьего уровня, стучусь основанием ладони к Штиглицу, чтобы сообщить о его повестке. Тщетно. Поднимаюсь на пятый.

Я дома. Бозейдо громко спит. Я без опаски достаю из своего сундука монеты. Пересчитываю. Не сочтя итоговую сумму верной, я проверяю все карманы, выскрёбываю недостающие по моей нехитрой бухгалтерии гроши. Откладываю четверть тэллера ‘на поесть’ сегодня, а с отдельным вздохом – ещё десятинку на мыльню. Прячу остатки, запираю сундук. Натягиваю штаны тёмно-синего цвета с узкими петлями под ремень, заправляю в них широкую, почти белую рубаху с хорошим пышным воротником (нельзя экономить на воротнике и шляпе), накидываю синий же камзол. Без единого кармана камзол. У такого есть плюс: отсутствие карманов оправдывает при обыске гвардейцами, почему это у меня вдруг рабочие принадлежности приторочены в обшлагах сапогов. Там у меня с десяток мелких штук от штеплера до блокноута, но по-настоящему мне в сапогах нужны всего две вещи: шило и перочинный нож. Шило у меня особое, в сечении треугольное, как армейский подмушкетный штык, длинной всего на треть фаланги короче максимального положенного. Всё в рамках закона. А форму сечения ни один из подзаконных актов не регламентирует. Треугольник сечения меня не раз спасал: опасная получается рана, и упругость клинка не в пример выше, чем у обычного круглого шила. И ножик сделан на заказ – а так, по внешнему виду, и не скажешь. Никто ещё не сумел вовремя догадаться, что́ это вдруг вылетает молнией снизу вверх в моей руке, когда я присаживаюсь в ритуальном приветствии. А свидетелей я до сих пор не оставлял. Убивать не врать – много, много проще. Есть у такого камзола и минус: никак не купить пользованный, подешевле; обязательно остаются выцветшие отметины накладных карманов. А коль отодрал – объясняй, зачем. А где объяснения, там неминуемо всплывают связанные неудобные или опасные факты. Приходится переплачивать, сдирать карманы аккуратно снова́, а потом носить до совсем почти неприличного состояния – денег-то у меня едва на еду и жильё.