Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. История одного дознания (страница 19)

– Можно, я для начала отвечу вопросом на вопрос? – извиняюсь я. – Вы, каждый из вас, верите в существование чернокнижников, чернознатцев?

– Исходя из того, что Церковь усиленно отрицает их существование в выражениях типа «найду – поймаю и сожгу», существуют. Но не сталкивался, даже косвенно. – От Гадешо, типичного, добропорядочного городского жителя с развитым критическим мышлением, иного ответа ожидать не приходится.

– Не имел несчастья встречаться. Миръ на меня ещё не столь сильно рассьвирепел, – хмыкнул Тимотеус.

Он при этом пояснил позицию Ордена. Она состоит в том, что: во-первых, это две разные категории индивидов, а во-вторых, безусловно существуют. Орден их деятельность не одобряет, но и не преследует. Орден делает вид, что их нет, хотя чернокнижники для своих ритуалов используют документы Создателей, кои воруют, в основном, именно у Ордена. В понимании Ордена, не обязательно добиваться какого-то результата. Проводишь ритуалы по таким-то и таким-то источникам информации – значит чернокнижник. А чернознатцы – это те, кто вступает в диалоги и сделки с потусторонним. В этом случае идентифицировать такую деятельность можно лишь по свершённым деяниям. Таким образом, все чернознатцы успешны хотя бы в том, что необычную рябь на ткани мироздания создают. Другой вопрос, как часто эти возмущения совпадают с желаемым ими. Согласно корпусу догматов Ордена, ничего потустороннего, кроме Создателей, нет. Из этого следует, что некоторые Создатели не вполне вписываются в этический канон, который Орден преподаёт. Зато, из этого же следует, что Создатели таки существуют. Прямо сейчас. Не как Предки, которые были, но сейчас могут оказаться ушедшими навсегда.

– Понятно, – говорю. – Вы ешьте, ешьте… Мне черно-кто-то, не знаю книжник или знатец, дал формулу, позволяющую влезть в голову и органы чувств моего ворона. Я вроде могу видеть его глазами и шевелить его когтями. Пока не ощутил во всей полноте, но от первого же контакта, там на поляне, чуть не ошалел. В хорошем смысле. Хотя есть пара «но»…

– Бозейдо, что-ли? – спросил Гадешо.

– Ну да, – нехотя признал я.

– Чернознатец, значит, – сказал адепт, – ни разу не видел его читающим. Кака скотина!

– Тоже так думаю, – буркнул я, промолчав про его братца. Теперь я уже был почти уверен, что эта парочка – родственнички; оба окутаны туманом.

– А что за парочка «но»? – подталкивает Штиглиц.

Собираюсь с мыслями. Даже братьям-по-коммуникации сформулировать непросто.

– Испытал я, други, проприоцептический этюд, ни больше, ни меньше.

Я рассказываю о том, что, ощущая движения тела ворона изнутри ворона, я получаю временный дар – со стороны оценивать всю систему управления своим собственным телом, как независимый аудитор. И я нашёл эту систему ущербной. Я не могу назвать конкретные изъяны. Я счёл её далекой от совершенства, если быть очень снисходительным, по совокупности факторов. Что важно: ровно то же ощущение я испытал и по отношению к качеству управления вороном. Другое дело, протоколирую я, что…

[Жеушо] Глядя на грубые холмы управляющих импульсов с двух разных точек и с разными перспективами, я получал шанс разглядеть тени множества мелких ухабов, кочек и камней, которые до этого на этих холмах просто не видел.

– Так это есть в нашей ежедневной молитве, – укрепляет мой рассказ Тимотеус. – Если по-нонешнему, то одна из мыслей там такая: «Мы не научимся толком двигаться, пока Создатели нас не научат». Воля мира так учинила.

– И впрямь. Мы чувствуем движения на уровне «моя твоя не понимайт», если сравнивать с нашими коммуникативными навыками.

Адепт развил мысль, скатываясь в религиозный угар. Большинство, де, сложных, часто используемых движений мы знаем комплексно, как единое целое. Это подобно силе, заключённой в иконе. Важный, работоспособный фрагмент Веры. При том он отмечает, что практика написания и охранения икон есть только у Ордена. Ни сама Церковь, ни «недоделанное маристейское Отьство» не имеют такой традиции. Кстати, утверждает адепт, отьством должны были бы называться они, члены Ордена: именно адепты – вправду живут и верят, как семья, управляемая старшими отцами.

– Мы остамши в тьрезвении. Наш мотив – отец нам; всё у нас хорошо. А “отья” – сектанты, – завершает Тимотеус.

Выступает Гадешо:

– Действительно, попытка вникнуть в мелкую моторику отработанного механического процесса зачастую показывает несостоятельность багажа знаний и ощущений. С иконами – подобная история: смотришь с дистанции – хорошо; вглядываешься в детали – спорная пища и для глаз, и для души.

Адепт нетерпеливо поясняет, что это из-за обратной перспективы. Я протоколирую.

[Паскхаль] В обычном изображении мы смотрим в прошлое, смотрим, как оно было. Всё сходится в одной точке – впереди. Распускается цветок перспективы куда-то наблюдателю за спину, туда, где ты уже был, в прошлое. А в изображении с обратной перспективой, наоборот, у тебя за спиной находится точка сборки линий. Сзади – прошлое. Впереди – будущее. Разматывая в сознании движение, которое ты намереваешься сделать, ты, естественно, обращаешься в будущее.

– Я именно так делаю во время тренировок по применении нитей лжизни к движению, – радуюсь я неуникальности своего спорного опыта и его интерпретации, – так меня учили. И воронов я приручал в такой примерно логике: я их не в сеть ловил, а в сходящуюся на мне точку перспективы, созданную из нитей.

– Взгляд в будущее, – проговорил адепт. И, видимо, процитировал что-то: – У нас нет времени, чтобы себя обмануть: искать надо не в будущем, искать надо в вечности.

Гадешо вдруг:

– Это, конечно, поэтично, адепт Паскхаль, но ты лучше скажи, что́ твои единоверцы думают о нитях лжизни в нериторических применениях? У вас кто-то рассматривает их как инструмент для общей работы с поддержкой реальности?

– Как бытную связь с Создателями? – уточняет Тимотеус.

– Ага.

– Нěту такого, – отрезает адепт. – Пред настоящей целью… вы всегда несете ответственность.

– Неустранимое трение между культурой и верой, – вздыхает Штиглиц и принимается набивать трубку.

⁂

Подкрепились. Споро добрались до вершины холма, склон которого вёл уже непосредственно к Нижнему речному форту. По размеру, это заурядный прибрежный городок. Частокол стоит, но постоянного гарнизона нет. Посредине широкой реки – пара высоких сторожевых островов с жилыми маяками. Война сюда ещё не пришла. С самой ночи, уже часов пять, мы шли вниз по реке. Вернее, река давала дугу, а мы шли почти прямо. Поэтому, естественно, стало холоднее – основная масса подогревающих окружающую среду источников и гейзеров находится выше по реке. Ботаник увидел бы на этом холме различия в составе растительности по сравнению с непосредственным пригородом Фольмельфтейна. Нижний форт, там внизу, под холмом, круглеет блинным цветом старых крыш и отсыпанных известковым щебнем улиц. Церковь и водонапорная башня соревнуются высотой, других значительных сооружений немного. Древний бассейн мыльни – прямо на нарядной набережной. Вокруг него, видимо, и зародилось поселение; место для пристани здесь не выглядит примечательным.

Ворот в бревенчатом ограждении двое: со стороны пристани и на противоположном конце. К нам ближе были, понятно, последние, но мы решили зайти с воды, так как с нашей стороны стража уже была усилена из-за начавшегося потока военных беженцев. В этой связи, мы решили посидеть на холме до появления какого-нибудь судна, а затем, пока оно будет пришвартовываться, драпаком спуститься и на подступах к воротам влиться в группу новоприбывших, чтобы снизить шанс на пристрастие стражи. Обе птицы отдыхали рядом. Я угостил их лишь небольшим лакомством, будучи уверенным, что они не голодны.

– Тим, дорогой, сними «громилу», пожалуйста, – прошу я, – иначе нас стража на воротах истерзает расспросами.

Гадешо тем временем достал складную трёхсегментную подзорную трубу, протёр рукавом обе чечевицы и принялся наблюдать за рекой.

– Не горю желанием. Это мой щитъ, – отбрил меня адепт. И с непонятно на чём основанным новым пафосом: – Неподобаемо мне обьлечься в тьленного.

Религиозное воспитание чревато последствиями.

– Ну дела же тебе твои надо как-то сделать? – захожу я с другой стороны.

– Какие дела? – не понял Тимотеус.

– Как ты будешь каккети в «громиле»? – говорю. – Разоблачился бы и сходил в кустики. Нам с Гадешо тоже не помешает. В форте нужники наверняка не благоухают.

Адепт непреклонен: «Зачем раздеваться, если завтра снова одеваться?». Я же беспокоюсь и о костюме, и о вызывающе крупных символах Веры на его груди и спине:

– Я бы предложил тебе заказать пошив нового пончо. Так, чтобы у него была приличной и изнанка тоже, но без знаков. В каких-то местах орденская символика может помочь, в каких-то – наоборот.

– Пропуск в обмен на душу? Причина страха – неверие, – вновь отшивает меня адепт. – Мы не сможем заранее угадать ‘правильную’ сторону. Так не стоит и заботы плодить.

Я принял тактическое поражение, но продолжил выдвигать актуальные конструктивные предложения. Во-первых, я предположил, что будет разумно нам всем при дознавателе общаться между собой на вы. Это создаст определённую дистанцию, что мне виделось полезным, учитывая странную фамильярность Хотца. Друзья согласились, и мы решили переключить модальность прямо сейчас, чтобы попривыкнуть. Во-вторых, я предложил учредить общую денежную кассу: для начала поровну скинуться, затем пополнять фиксированной суммой с жалованья, плюс доля с каждой личной добычи. Четверть. Если добываем вместе, то половина. Каждый имеет право на небольшой ежедневный диäйтен, чтобы при выполнении общеполезных поручений не запутаться в мелких подсчётах. Казначеем был назначен Штиглиц, а кто ещё. Решили, что пончо сошьём на средства из общака. Символы символами, но в постельном белье ходить негоже, даже с таким туловищем.