Алексей Орлов – Пепел (страница 2)
Узнаем завтра.
Я встал, собрал стульчик, газету, полотенце и пошёл домой. По дороге купил арбуз — хороший, полосатый, спелый. На всякий случай.
Вдруг пригодится.
---
Дома я долго сидел на веранде, смотрел на закат и вспоминал.
Вспоминал, как два года назад сидел на другом крыльце, в разрушенной деревне, и чистил картошку. Как подошёл Владимир и сел рядом. Как мы говорили о жизни, о смерти, о том, что будет после.
Тогда я не верил, что после что-то будет. Казалось, мир кончился вместе с тем взрывом. А оказалось — только начался.
Странная штука жизнь. Или смерть. Я уже путаю.
Ночью мне приснились те, кого я превратил в пепел. Они стояли молча, смотрели и ждали. Я знал, чего они ждут — ответа. За что? Почему? Но я не знал, что им сказать.
— Вы сами выбрали, — прошептал я во сне. — Я только помог.
Они не ответили. Просто стояли и смотрели.
Я проснулся в холодном поту. За окном светало. Пора было вставать.
Скоро придёт сын Крейна.
Интересно, чего он хочет на самом деле?
Глава 2. Илья. Два года до этого
Знаешь, говорят, в момент смерти вся жизнь перед глазами пролетает. Враньё чистой воды. Ничего не пролетает. Только одна мысль, самая дурацкая, самая нелепая, которая застряла в голове, как заноза.
У меня это был термос.
Обычный армейский термос, трофейный. Достался мне ещё в первую неделю мобилизации от убитого офицера. Хороший термос, толстые стенки, держит тепло по двенадцать часов. Я его берёг как зеницу ока. Чистил, протирал, носил с гордостью.
И вот я нёс его в штабную землянку, где заседало начальство. Кофе, свежий, горячий, с сахаром — роскошь по нынешним временам. Я его сам сварил, на костре, тайком от всех. Гордился собой. Думал: похвалят, может, премию дадут или отпуск.
Я был писарем. Штабная крыса с брюшком, одышкой и хроническим недосыпом. Мобилизовали меня, сорокадвухлетнего, потому что всех, кто мог держать винтовку, уже положили в мясорубке южных болот. Моим оружием была авторучка. Моим полем боя — стол, заваленный сводками, нарядами, донесениями и похоронками, которые я перепечатывал на бланки.
Я ненавидел войну. Не как пацифист, не как идейный противник насилия. Я ненавидел её как завхоз, который ненавидит бардак. Грязь, хаос, бессмысленность, разгильдяйство — вот что такое война. Люди гибли не красиво, не героически, а глупо. Поскользнулся в грязи — сломал шею. Заснул на посту — замёрз. Получил письмо от жены, что она ушла к другому — пустил пулю в лоб.
И только иногда, очень редко, война показывала свою истинную сущность — безжалостную, равнодушную, механическую. Как огромная мясорубка, которая перемалывает всех без разбора.
Тот день был серым, как стираная портянка. Моросил дождь, мелкий, противный, перемешанный с сажей и пеплом от сгоревшего неделю назад леса. Небо висело низко, давило на плечи. Я вышел из своего блиндажа, прижимая к груди драгоценный термос, и зашагал по хлипким мосткам к штабной землянке.
Вокруг суетились люди, бегали связные, где-то вдалеке ухала артиллерия — своя, чужая, уже не разобрать. Кто-то кричал, кто-то матерился, кто-то тащил ящики с патронами. Обычный день на войне. Обычный, серый, промозглый день.
Я шёл и думал о том, что после войны, если выживу, куплю себе маленький домик у моря. Буду сидеть на веранде, пить чай, читать газеты и ни о чём не думать. Ни о сводках, ни о похоронках, ни о том, кто сегодня не вернулся.
Я дошёл уже до половины пути, когда небо завыло.
Это не был вой снаряда — я слышал их сотни, они свистят по-другому, тоньше, злее. Это не был гул самолётов — те гудят басовито, тяжело. Это был надрыв, треск, будто само мироздание решило сходить по нужде. Звук нарастал, заполнял собой всё пространство, проникал в кости, в мозг, в душу. Я физически чувствовал его — вибрацией в зубах, холодом в позвоночнике, дрожью в коленях.
— Воздух! — заорал кто-то рядом. — Воздух! Ложись!
Я не побежал в укрытие. Не было смысла. Я просто упал лицом в грязь, в эту холодную, жирную, воняющую порохом и смертью жижу. Инстинкт самосохранения, выработанный миллионами лет эволюции, заставил меня зарыться носом в землю, прикрыть голову руками. Термос я прижал под себя, под живот. Привычка беречь своё имущество.
Дурак.
А потом пришёл свет.
Он не был белым. Белый свет — это для лампочек и для детских книжек про рай. Этот свет был цвета расплавленного металла, жидкого солнца, которое вдруг решило пролиться на землю, чтобы сжечь всё живое. Он проникал сквозь закрытые веки, сквозь руки, сквозь череп. Я видел свои кости, свои сосуды, свой мозг — всё просвечивало, будто я стал рентгеновским снимком самого себя.
Жар был такой, что я слышал, как закипает вода в лужах вокруг меня. Как шипит и испаряется грязь. Как лопаются камни. Как плавится металл. Ударная волна прошла надо мной, срывая одежду, выдирая волосы, сдирая кожу, но... не убивая.
Почему? Я не знаю до сих пор. Может, потому что я упал в какую-то складку местности. Может, потому что термос сыграл роль щита. Может, просто повезло. Или не повезло — с какой стороны посмотреть.
Боль была всеобъемлющей. Не было ни одной клетки моего тела, которая не горела бы в этот момент. Каждая клетка плавилась, умирала и возрождалась за долю секунды. Я не кричал — у меня не было рта, чтобы кричать. Я не дышал — лёгкие спеклись в один комок. Я не думал — мозг кипел в черепной коробке. Я был просто сгустком агонии, висящим в центре ядерного ада, и эта агония длилась вечность.
А потом всё кончилось.
Тишина. Звенящая, абсолютная, вакуумная тишина. Даже дождь перестал — он просто испарился, не долетев до земли.
Я попытался пошевелиться. Сначала подумать — могу ли я пошевелиться. Потом дать команду мышцам. Потом почувствовать, что мышцы есть.
Я пошевелился. Я встал.
Мир вокруг был другим.
Я стоял на дне огромной воронки. Её края терялись где-то далеко и вверху, в мутном, затянутом пылью и паром небе. Диаметр — метров триста, не меньше. Глубина — как пятиэтажка. Земля под ногами была спекшейся коркой, похожей на чёрное стекло. Гладкое, блестящее, ещё дымящееся. Оно стыло, потрескивало, и эти звуки были единственным, что нарушало тишину.
Рядом со мной, вплавленная в это стекло, лежала лужица хромированного металла. Остатки термоса. Кофе испарился. Начальство останется без кофе.
Я посмотрел на свои руки. Руки как руки. Чуть дрожат, но целые. Кожа розовая, новая, как у младенца. Я провёл ладонью по груди. Грудь целая. Даже чище, чем была. Глаза защипало, я потёр их и уставился на пальцы. С них сыпалась серая пыль. Ресницы? Брови? Нет. Просто пепел. Тот самый, из которого состоял воздух до взрыва.
Я стоял голый, босой, посреди апокалипсиса, и не чувствовал ничего. Ни страха, ни боли, ни удивления. Только пустоту.
И странное спокойствие.
---
Я начал подниматься наверх.
Края воронки оказались крутыми, почти отвесными. Спекшееся стекло скользило под ногами, руки срывались, я падал, скатывался вниз, сдирал кожу, которая тут же затягивалась, и снова лез. Вверх. Только вверх. Инстинкт — выбраться из ямы.
Наверное, я потратил на подъём несколько часов. Может, полдня. Может, сутки. Время спуталось окончательно. Солнце стояло на месте, закрытое пылевой завесой. Тени не было. Было только серое небо, чёрная земля и я — маленький, голый, обожжённый, но живой.
Когда я выполз на край, я просто лёг на спину, раскинув руки, и смотрел в это серое небо, хватая ртом горячий, горький, воняющий озоном и гарью воздух. Я дышал. Я мог дышать. Я был жив. Это казалось чудом. Или проклятием. Я ещё не знал.
Я лежал долго. Минуты, часы — неважно. Потом сел. Осмотрелся.
Вокруг была пустыня. Абсолютная, мёртвая пустыня. Там, где ещё утром стоял лес, теперь была ровная площадка с редкими обгорелыми спичками деревьев. Там, где были наши позиции, — ничего. Ни блиндажей, ни окопов, ни людей. Только чёрная стеклянная корка на многие километры вокруг.
И тишина. Ни птиц, ни зверей, ни звуков войны. Война кончилась. По крайней мере, здесь.
Я встал и пошёл. Просто пошёл, куда глаза глядят. Надо было найти кого-то. Своих. Или чужих. Любых, лишь бы не одному в этой мёртвой тишине.
Я шёл долго. Наверное, несколько часов. Или дней — я перестал чувствовать время. Ноги двигались сами, тело не знало усталости, хотя мозг кричал: "Остановись, отдохни, ты же человек!"
Но я уже не был человеком. Я ещё не знал этого, но уже чувствовал.
И вдруг я увидел их.
Группа солдат. Человек десять. Они шли со стороны бывшего леса, теперь просто ровной площадки. Форма не наша, нашивки чужие — противник. Разведка, наверное, или отставшие от своих. Они заметили меня не сразу. А когда заметили — замерли.
Представьте себе картину. Посреди выжженной пустыни, на фоне бесконечной чёрной равнины, стоит голый мужик. Без одежды, без оружия, без обуви. Стоит и смотрит на них. Спокойно, даже равнодушно.
Я смотрел и думал: что они сейчас чувствуют? Удивление? Страх? Жалость? Или просто хотят пристрелить свидетеля?
Они, видимо, решили, что перед ними свидетель, которого нельзя оставлять в живых. А может, просто испугались. Страх часто толкает людей на глупости.
Сержант — я видел по нашивкам — крикнул что-то на своём гортанном наречии и вскинул автомат. Остальные подхватили — щелчки затворов, прицелы, напряжённые лица.