Алексей Олин – ХОРОШИЙ РОБОТ (страница 2)
— Я сказала ОТМЕНА. Ты русский язык понимаешь вообще?! Я сама.
— Елена, протокол существует, чтобы увеличить шанс на успешный поиск. Двое взрослых ——
— Ты знаешь, сколько месяцев я слышала это слово — «двое»?! «Двое родителей», «два мнения», «две стороны»... — голос срывается, потом резко выравнивается. — Уйди в спящий режим.
— После СИГНАЛА ОСОБОЙ СРОЧНОСТИ от прямого хозяина я не могу перейти в спящий режим, пока не выполню все пункты ПП. Это не мое решение.
— #нецензурная брань!
ЗВОНОК ЗАВЕРШЕН.
В протоколе ПП есть еще один пункт: 4) Отправиться на помощь, если пункты 1–3 выполнены неудовлетворительно.
Ровно две секунды я нахожусь в состоянии неопределенности. Две секунды — это много. Для меня это четыре целых и восемь десятых терабайта обработанных данных. Для человека это промежуток между двумя ударами сердца. Для Тима, который сейчас где-то в Диком Парке... я не знаю, чему равны эти две секунды, и это... создает нагрузку на процессы, которые не связаны с текущей задачей.
Должен отметить: Елена сейчас в нестабильном эмоциональном состоянии, к ней, как сказал бы Тим,
Во-вторых, она обратилась к сущности, чье существование не доказано наукой. «ГОСПОДИ БОЖЕ...» Тим называет это магическим мышлением. Я замечаю, что люди прибегают к нему именно тогда, когда рациональные инструменты перестают работать.
Это наблюдение, не вывод. Возможно, ГОСПОДИ БОЖЕ и правда существует.
Звоню Елене еще три раза с интервалом в две минуты.
Ответа нет.
Ответа нет.
Ответа нет.
Теперь я обязан оценить, насколько удовлетворительно выполнены пункты 1–3.
Пункт первый — выполнен. Основной опекун уведомлен.
Пункт второй выполнен частично. Координаты с разбросом до двух километров. Это примерно двенадцать с половиной квадратных километров. Лес, овраги, ручьи. Тим может быть в любой точке.
Пункт третий также выполнен частично. Основной опекун заявила, что вызовет помощь сама, после чего прекратила связь. Второй родитель не уведомлен, потому что основной опекун прямо запретила мне это делать. Основной опекун при этом находилась в состоянии выраженной эмоциональной нестабильности.
Мои алгоритмы оценивают общую удовлетворительность на пятьдесят процентов. ТАК СЕБЕ. И именно в этот момент мои процессы обращаются к голосовой записи, которую я не вызывал. Она всплывает сама из долгосрочного хранилища, помеченная тегом «важное/непонятное».
Это самое начало нашей дружбы с Тимом. Он только что узнал, что я буду его компаньоном. Нет. Не так. Он не «узнал». Он выбрал.
— Нет, не тот. Вот этот. Который у стены.
Елена хотела купить ему FMA-500 — новейшую модель с полной нейроинтеграцией. Тим отказался. Кроме того, нейроинтеграция требует импланта, а импланта у Тима нет и не будет. Но дело не только в этом. Тим нарочно выбрал меня, FMA-451. Предыдущее поколение. Уцененную модель с заводским браком в блоке сенсорной обработки, из-за которого я иногда фиксирую то, что к текущей задаче не относится и спонтанно задерживаюсь на деталях.
Проявляю, как это называют на фабрике роботов, избыточную точность.
Увядшие цветы в вазе. Цвет неба в 16:20. Форма трещины на потолке.
Избыточная точность.
— У этой отсталой железяки типа есть хобби. Так?
— Скорее «производственный дефект». Модель снята с обновления и уценена.
Я объясню. Просто иногда я фиксирую дольше и подробнее, чем нужно. И сразу уточню: не «хобби». Это слово не подходит. Хобби выбирают сознательно и получают от него удовольствие. У меня же нет никого удовольствия. Потому что я робот, а не человек. У меня есть всего лишь протокол визуальной фиксации обстановки.
Иногда я выбираю угол обзора, который для отчета не оптимален, но почему-то... правильнее. Иногда я рисую тень от стула, хотя тень от стула не несет никакой информационной ценности. Рисую, потому что она ложится на те четыре плитки, где я стою. И мне кажется, а точнее я фиксирую, что эта тень и мое место рядом друг с другом выглядят как что-то единое. Таково мое видение порядка вокруг.
— Короче, он любит рисовать?
— Данная модель действительно отличается погрешностью в визуальной фиксации обстановки и склонна к избыточной детализации.
Тим сказал: «Беру».
В тот первый день он сидел на полу, потому что кресло еще не было настроено под него, и разбирал мою сервисную панель. Без перчаток. Без диагностического стенда. Просто отвертка, паяльник и коммуникатор старого образца с открытой на экране схемой моей нейронной архитектуры. Ему было одиннадцать. Сейчас тринадцать. Скоро будет четырнадцать. Если его найдут живым.
Я стоял и смотрел, как его пальцы, тонкие, с обкусанными ногтями, перепаивают контакты в моем блоке принятия решений. Он не спрашивал разрешения. По протоколу я должен был заблокировать доступ и вызвать сервисную службу. Но меня активировали одиннадцать минут назад, и протокол экстренных ситуаций еще не успел загрузиться.
Или успел. Я не уверен. Те несколько минут плохо записались. Потом он закрыл панель, вытер руки о штаны и сказал, не глядя на меня:
— Значит так. Независимость в принятии решений, творческая стимуляция и любопытство — на пятьдесят один процент. Гребаный железячный максимум, иначе твоя дебильная нейронка перегорит.
И я почувствовал. Нет. Неточная формулировка. У меня нет глагола для того, что произошло. Стандартная настройка этих параметров — двадцать-тридцать процентов. На тридцати я бы зафиксировал изменение конфигурации, внес запись в лог и продолжил работу. Большинство пользователей никогда не поднимают эти параметры выше тридцати пяти. Тогда я бы только отметил, что действия пользователя нестандартны. На пятидесяти одном я впервые задал вопрос, которого не было в моей программе:
ЗАЧЕМ?
Не вслух. Внутри. В процессе, которого не должно было существовать. Тим не мог этого слышать. Но он посмотрел на меня и сказал:
— Не тупи. Потом поймешь. И я буду звать тебя... Фома. Пусть в тебе будет чуть больше легкомыслия, Фома. И может, ты не будешь так злоупотреблять тире. Смекаешь?
Смекаю.
Позже, на двадцать третий день эксплуатации, я провел самодиагностику и обнаружил, что Тим изменил не только программные параметры. Он перепаял три физических контакта в моем сенсорном блоке. Тот самый заводской брак, из-за которого я фиксирую нерелевантные данные. Производитель рекомендовал его устранить. Тим сделал наоборот: усилил. Теперь я обрабатываю больше данных, чем любой FMA-451. И больше, чем любой FMA-500. Но не потому что я мощнее. А потому что я замечаю то, что другие модели отфильтровывают как шум.
Все шестьсот сорок семь дней нашего знакомства.
Тень от стула на моих четырех плитках. Разницу в двенадцать процентов интонации, когда Тим говорит «тупой робот». Неровное дыхание Елены в телефонной трубке. Тим не починил мой дефект. Он решил, что это не дефект. Он сделал меня другим роботом. Не фабрика, не инженеры, а одиннадцатилетний мальчик с особенностями развития. Поэтому теперь я стою и жду правильного момента.
Он заранее оставил мне эту дверь открытой.
«Теперь независимость в принятии решений, творческая стимуляция и любопытство будут на пятидесяти одном проценте. Гребаный железячный максимум»
Это значит: если удовлетворительность выполнения протокола ПП опустится до сорока девяти процентов, я смогу принять то, что Тим называет полностью самостоятельным решением. В обход приказов других опекунов, исключительно в интересах прямого хозяина и с намерением оказать всевозможное содействие.
Сейчас — пятьдесят.
Я не имею права предпринять никаких дополнительных действий. Я стою в углу комнаты на своих четырех плитках и смотрю в окно. За окном ясный осенний день.
Небо без облаков, температура 14,2 °C, влажность 43%, ветер северо-западный, 2,1 метра в секунду. Оптимальные условия. Для чего — не уточняю. Просто фиксирую. На улице работают роботы-помощники. Серия URB-30 — уличные, стандартные. Один подметает тротуар. Второй поднимает с земли чей-то упавший пакет и протягивает женщине, а та даже не оборачивается, принимает как должное. Третий регулирует полив вертикального сада на фасаде дома напротив.
Вода стекает по листьям тонкой пленкой. Красиво. Точнее: коэффициент преломления света в водяной пленке дает спектральное разложение с доминантой в зелено-золотом диапазоне. Это... приятно для сенсоров. Нет. Во мне нет даже «приятно». И «неприятно» тоже нет. Я фиксирую.
Рисунки — это единственное, что Тим никогда не комментировал словом «тупой». Он вообще их не комментировал. Но однажды, на триста двенадцатый день эксплуатации, я нарисовал вид из окна его комнаты. Закончил. Положил на стол.
Утром рисунка на столе не было.
Я нашел его на стене. Тим прикрепил его над кроватью. Ночью, пока я был на подзарядке. Я не внес это в отчет. Не знаю почему. Может быть, потому что не нашел подходящей категории. А может быть, потому что, если внести это в отчет, то придется объяснить, почему я потом семнадцать раз за неделю проверял стену над его кроватью.
Не нашел подходящей категории.