Aleksey Nik – Цена Домового (страница 2)

– Цена, – сказала она, протягивая руку из сплетённой пшеницы. – Кто-то должен заплатить за благословение. Домовой требует этого. Чёрт требует этого. Я требую этого.

Позади неё, с полей за амбаром, раздался звук, похожий на гром без облаков. Сама земля трескалась, раскалываясь вдоль рядов, которые были не естественными, а посаженными, борозд, проходящих от поместья Волкова до церкви и обратно, круга обязательств и голода.

Рука Ирины нащупала в кармане пальто банку с кровью – ту самую, которую домовой запечатал именем Миши. Она швырнула её к ногам пшеницы. Стекло разбилось. Кровь зашипела на соломе, и пшеница отшатнулась с таким криком, что стены сарая выгнулись наружу.

– Беги, – сказала Ирина Константину, хотя она ничего ему не была должна. Он, спотыкаясь, прошёл мимо неё, выйдя в ночь, его ряса оставляла за собой дым. Пшеница не последовала за ним. Она таяла, растворяясь в соломе, но её глаза – эти пустые узелки – оставались прикованы к Мише.

– Семь лет, – прошептала она, падая. – Семь лет, или пшеница поглотит мир. Ирина захлопнула дверь сарая. Она повернулась к Мише, готовая отругать его, потребовать объяснений, но лицо сына остановило её. Его глаза стали совершенно черными, зрачки поглотили белки радужной оболочки. Он выглядел как дыра в мире в форме ребенка.

– Миша?

– Он говорит, что ты прошёл первое испытание, – сказал Миша, но голос был не его. Он был приглушённым, хоровым, звуком каждого Волкова, когда-либо умершего в этом доме. Ты выбрал жизнь священника, а не цену. Но цена не исчезает. Она просто ждёт.

Свет в доме замигал. Везде одновременно, хотя электричество в Красногорске было настолько ненадежным, что его можно было сравнить со светом свечи. Но это было другое. Это было синхронно. Это был пульс.

– Мама, – сказал Миша, и к нему вернулся его собственный голос, тихий и испуганный. – Печь поёт.

Они побежали. Грязь замерзла, пока они были в сарае, превратившись в стекло, которое трескалось под их ботинками. Дом приближался, его окна смотрели на них, дымоход дымил, хотя огня не было. Из печи доносилась песня, колыбельная, на языке от которой у Ирины заныли зубы. Мелодия принадлежала Бабе Дарине, но слова были чем-то более древним, чем сама мелодия.

Внутри хлеб с красными прожилками был нарезан. Шесть ломтиков лежали на столе, от каждого откушен кусочек. Следы от зубов были маленькими. Детскими.

– Мы должны уйти, – сказала Ирина, теряя уверенность. – Сейчас же. Собирай всё, что сможем унести.

– Мы не можем, – сказал Миша, указывая на дверь.

Она была заперта. Не просто заперта – запечатана. Щель между дверью и косяком была заполнена воском цвета потускневшей кости. А поверх него застыл пугающий узор – десятки зубов, вплавленных друг рядом с другом. Здесь были собраны целые детские рты, растянутые в жутковатом орнаменте вдоль порога.

– Работа Бабы Дарины, – сказал Миша. – Она запечатала нас. Она запечатала его.

Вместе с нами.

Ирина схватила нож со стола. Лезвие было теплым. Она попыталась отковырнуть воск, но он затвердел, как железо. Нож согнулся. Она бросила его в раковину, где он с грохотом ударился о банки, которых раньше там не было – маленькие стеклянные баночки, в каждой из которых хранилась засушенная куриная лапка, на каждой был указан год. 1917. 1924. 1931. 1938. 1945. И так до 2024 года. Банка этого года была пуста, ожидая.

Из подвала доносился звук дыхания. Ритмичный, мощный, словно весь дом вдыхал и выдыхал через эту железную дверь. Затем шаги. Раз, два, три. Походка петуха. Вверх по лестнице. Медленно. Обдуманно. И с каждым шагом температура в доме падала, пока их дыхание не затуманило воздух, а иней не очертил арабески на оконных стеклах.

– Мама, – прошептал Миша, – он идет забрать.

Ирина потянула сына за собой, хотя идти было некуда. Печь запела громче. Воск запечатал их. И из коридора, из темноты, которая сгущалась там, где не было свечи, появилась фигура.

Он был меньше, чем она ожидала. Старик, сгорбленный, с ногами, как у петуха, чешуйчатыми и когтистыми. Борода была похожа на паутину, глаза – на тлеющие угли, кожа – цвета прокуренной штукатурки. На нем не было одежды, но тело было покрыто узорами – родимыми пятнами, похожими на планы домов, шрамами, похожими на генеалогии.

– Внучка Даши, – сказал он, его голос звучал как дом, оседающий после пожара. – У тебя её глаза. Но не память.

У Ирины перехватило дыхание. Она попыталась заговорить, но холод лишил её голоса.

– Мальчик видит, – продолжил домовой, его взгляд упал на Мишу. – Мальчик знает. Но ты, маленький ученый, веришь только тому, что можешь прочитать. Так что прочитай это.

Он полез в свою грудь, пальцы скользили по коже, словно по туману. Он вытащил книгу, маленькую, в переплете, похожем на сушеные грибы, но пахнущем человеческой кожей. Он бросил её на стол. Она упала с глухим стуком мертвой вещи.

– Это книга учета, – сказал он. – Каждая уплаченная цена. Каждая задолженность.

Твоя бабушка хранила её для меня. Теперь будешь хранить ты.

Он повернулся, чтобы уйти, его куриные лапы царапали пол, оставляя следы, которые слегка дымились, словно дерево клеймили.

– Подожди, – сказал Миша, выходя из-за Ирины. – Чем мы тебя будем кормить?

Домовой замер. Его тлеющие глаза слегка смягчились.

– Воспоминаниями, – сказал он. – Но воспоминания состоят из крови. Так что кровь подойдет.

Затем он исчез, растворившись в тени, как дым в дымоходе. Дом выдохнул. Воск на двери растаял, стекая по дереву, как слезы. Печь затихла.

Ирина посмотрела на книгу. На обложке не было названия, только символ: куриная лапка, идентичная той, что выжжена на железной двери в подвале. Она открыла её.

Страницы были сделаны из мучной массы, чернила из ягодного сока и золы. И на первой странице, почерком Бабы, было написано: «Ирине, которой это понадобится больше, чем она думает. Цена не та, что ты думаешь. Цена никогда не та, что ты думаешь».

На второй странице список имен. Сорок семь. Все дети. Все Волковы. Последнее имя принадлежало матери Даши, оно было зачеркнуто, но под чертой оставалось разборчивым. Чернила были свежие.

Миша коснулся её руки.

– Мама, похороны через два часа. Отец Константин будет здесь. И он приведёт всю деревню.

Ирина посмотрела на зубы в воске, на пустую банку для 2024 года, на книгу, которая почему-то была тяжелее самого дома.

– Тогда нам нужно подготовиться, – сказала она, и ее голос прозвучал странно в ее собственных ушах. – Но не так, как они ожидают.

Она взяла хлеб с красными прожилками и спрятала его в комнате бабушки. Она смела зубы с воска и поместила их в пустую банку, запечатав ее воском от свечи. Она поставила банку на самую верхнюю полку, где домовой мог её видеть. Оплата отложена, но не принята.

Снаружи пропел первый петух. Еще не рассвет, но близко. Пограничный час, когда мёртвые ходят, а домовой ведёт свой учет.

Миша посмотрел на неё, его глаза снова стали ясными, снова человечными.

– Мама, мне придется залезть в книгу?

– Нет, – сказала Ирина, хотя и не была уверена. – Никогда.

Но дом ответил шепотом, голосом, который мог принадлежать Бабе Дарине, мог быть её собственной совестью, мог быть домовым, проникающим в её кости: «Каждый Волков так делает. В конце концов».

Она оделась для похорон. Черное платье, черные сапоги, черное пальто, поглощающее свет. Миша был в школьной форме, теперь слишком маленькой, рукава задирались до запястий. Он выглядел как ребенок, одетый для жертвоприношения. Солнце взошло над пейзажем, изменившимся за ночь. Поля были золотистыми, но пшеница стояла ровными рядами, каждый стебель был одинаковым, каждый согнут под одним и тем же углом. Ни ветра. Только пшеница, ожидающая.

Прозвонил церковный колокол. Отец Константин стоял у ворот, его ряса была чистой, глаза снова стали обычными. Он улыбнулся Ирине, но его улыбка не достигла её глаз.

– Мы похороним ее по-христиански. Без языческих глупостей.

– Конечно, – сказала Ирина, держа руку в кармане и касаясь ключа, в бороздках которого всё ещё оставалась её кровь. – Только по-христиански.

– Ноздри Константина расширились. Он почувствовал запах лжи, или запах домового от неё, или запах книги, которую она спрятала в пальто. Но он лишь кивнул и повёл их в церковь, где ждала вся деревня, лица их были бледны, как мука, глаза – голодны. Похоронная процессия была короткой. Гроб Бабы Дарины был простым сосновым ящиком, уже стоявшим в могиле, когда они приехали. Никакого прощания. Никакого открытого гроба. Ирина задавалась вопросом, была ли бабушка вообще внутри, или домовой забрал её тело для своих целей.

Константин произнёс молитвы, смешанные с латынью и славянским языком, его голос был сильным. Но когда он окропил землю святой водой, она зашипела, как жир на сковородке. Жители деревни заерзали, чувствуя себя неловко. Они знали. Они всегда знали.

После похорон были помины. Столы были накрыты на церковном дворе, накрытые едой, приготовленной руками, которые всё ещё помнили старые обычаи. Каша с маслом. Блины с мёдом. Хлеб, так много хлеба, каждая буханка была отмечена знаком куриной лапки, скрытым в декоративной насечке.

Ирина сидела за главным столом, Миша – рядом с ней. Жители деревни смотрели на них со смесью жалости и жадности. Они хотели имение Волковых, хотели его очистить, хотели его обезопасить. Но они также хотели той защиты, которую оно предлагало, той древней магии, которая не позволяла чуме приблизиться к их порогу. Аня Кветка подошла, неся миску пирожков. Она поставила её, наклонилась ближе. – Ты открыла подвал?