Aleksey Nik – Цена Домового (страница 3)

– Должна была.

– Ты видела железную дверь?

– Да.

– Ты открыла её?

– Да.

Лицо Ани побледнело.

– Тогда уже поздно. Он выбрал.

– Что выбрал?

– Способ оплаты. Старый или новый. Но старый – единственный работающий способ.

Она сунула что-то в руку Ирины под столом. Небольшой тряпичный сверток, теплый и извивающийся. Не животное. Что-то другое. Чувство.

– Спрячь его, – прошептала Аня. – Прежде чем Константин увидит. Это твой единственный козырь.

Ирина, не глядя, сунула сверток в карман. Шевеление прекратилось. Это было похоже на сердце, бьющееся в предвкушении.

Константин встал, подняв чашку.

– За Дашу Волкову, – объявил он, – да помилует Бог её душу.

Жители деревни пили. Ирина делала вид, что отпивает. Вино пахло железом. – И за новую хозяйку имения, – продолжил Константин, не сводя глаз с Ирины. – Да пребудет с ней мудрость, чтобы отпустить старые суеверия и принять свет. Жители деревни одобрительно зашептались. Но их взгляды, эти бледные, как мука, глаза, были прикованы к Мише. К его малости. К его уязвимости.

Они считали, как деревья. Раз, два, три. За мёртвых. За живых. За цену, которую нужно заплатить.

Миша повернулся к ней, его голос был едва слышен.

– Мама, хлеб шевелится.

Ирина посмотрела на корзину перед ними. Буханки действительно шевелились, их корки вздувались, словно что-то внутри пыталось вырваться наружу. Декоративные насечки расходились по линиям спрятанной куриной лапки. И из каждой буханки высовывалась одна чешуйчатая, дымящаяся клешня, прежде чем снова спрятаться в тесто.

Домовой был на пиру. Он был в хлебе. Он был в воздухе. Он был в крови, которую они все разделяли.

Константин улыбнулся, ничего не видя или делая вид, что ничего не видит. Ирина стояла, её стул громко скрипел в внезапной тишине. Жители деревни наблюдали. Хлеб наблюдал. Пшеничные поля за церковным двором колыхались, хотя ветра по-прежнему не было.

– Простите нас, – сказала она, голос её был твердым лишь от силы воли. – Миша устал. Мы пораньше ляжем спать.

– Глупости, – сказал Константин, его улыбка была острой. – Мальчик должен остаться. Традиция требует, чтобы самый младший из братьев Волковых присутствовал при пересчёте умерших.

– Какой пересчёт? – спросила Ирина, хотя и знала.

Рука Ани нащупала её руку под столом, крепко сжимая.

– Чтение имён. Благословение. Подношение.

– Нет никакого подношения, – сказала Ирина, повышая голос. – Больше нет.

Жители деревни зашевелились. Хлеб перестал двигаться. Воздух похолодел.

Улыбка Константина исчезла.

– Каждые семь лет, – сказал он мягким и ужасным голосом. – Ты знаешь это, Ирина. Твой отец знал. Имение охраняется. Но охрана требует поддержания.

Миша встал, его хрупкое тело дрожало.

– Я сделаю это, – сказал он. – Я буду свидетелем.

– Нет, – резко ответила Ирина, но жители деревни уже двигались, убирая со столов, образуя круг. Это было отрепетировано. Это был ритуал.

Аня сунула ей в руку что-то еще. Флакон.

– Это не кровь. Это чернила. Используй их.

Ирина посмотрела на флакон. Жидкость внутри была темной, но двигалась как вода, а не как вязкая кровь. Подмена. Обман.

– Но домовой сказал, что ложь Бабы Дарины не срабатывает.

– Это даст тебе время, – прошептала Аня. – Не очень много. Но достаточно.

Константин начал зачитывать имена из своей собственной книги, церковной записи. Но по мере того, как он произносил каждое имя, голос домового накладывался, исправляя, добавляя детали. Любимая игрушка ребенка. Цвет их последнего крика.

Тяжесть их сердца, когда оно остановилось.

Миша стоял в центре круга, его глаза снова были черными, голова наклонена, словно он слушал песню, которую слышал только он. Жители деревни приблизились, их лица были полны голода, руки пустые, но жадные.

Ирина откупорила флакон. Чернила пахли речной водой и железом. Она вылила их на землю кругом вокруг Миши. Земля впитала их, и на мгновение пшеничные поля за кладбищем затихли.

Голос домового в её голове, забавляясь: «Умно. Но чернила – это всего лишь кровь, забывшая своё предназначение».

Хлебные буханки взорвались. Не силой, а присутствием. Из каждой появилась маленькая тень с куриными лапками, не больше ребёнка. Они танцевали вокруг Миши, их движения были отрывистыми, древними, это была игра, которая не была игрой. Жители деревни ликовали. Константин поднял руки в благословении. И Ирина поняла: это был момент кульминации. Это был выбор. Остановить сейчас – и домовой заберёт Мишу в отместку. Позволить этому продолжаться – и Миша навсегда будет отмечен как свидетель, следующий в очереди.

Она шагнула в круг, её сапоги затоптали остатки хлебных теней. Они зашипели, растворяясь в дыму.

– Довольно, – сказала она, её голос прорезал пение. – Цена заплачена. – Правда? – спросил Константин, его книга была открыта на пустой странице в конце. – Где кровь?

Ирина вытащила из кармана тканевый сверток. Подарок Ани. Она развернула его. Внутри было маленькое бьющееся сердце – не человеческое, но и не совсем животное. Оно было размером с сердце воробья, но пульсировало с ритмом, совпадающим с её собственным.

– Доказательство жизни, – сказала она, хотя понятия не имела, что это. – Доказательство оплаты.

– Акушерка помнит старые обычаи, – прозвучал голос домового, довольный. – Хорошо.

Лицо Константина исказилось. Он знал, что это обман, но не мог доказать. Сердце билось. Кровь есть кровь, даже если она исходит от чего-то маленького и безымянного.

– Мальчик, – сказал он, делая последнюю ставку. – Он должен провести ночь в доме один. Чтобы скрепить договор.

– Нет, – сказала Ирина. – Договор скрепила я. Мальчик мой.

Она схватила Мишу за руку и вытащила его из круга. Жители деревни расступились, неуверенно. Тени домового рассеялись. Хлеб снова стал просто хлебом, хотя следы от куриных лапок остались.

Они молча шли обратно в имение, пшеничные поля по обе стороны тихо шептались.

Дом ждал, его окна светились бесплотным светом. Дверь в подвал была открыта. Ирина заперла её ключом с куриной лапой. Она положила книгу на стол. Она уложила Мишу спать в своей комнате, снова придвинув комод к двери.

– Мама, мы в безопасности?

– Нет, – сказала она, честно. – Но до утра мы в безопасности.

Она сидела у окна, наблюдая за кругом звёзд. Домовой появился в нише печи, лишь тень, лишь намёк на старика с птичьими лапами.

– Молодец, – сказал он едва слышным шёпотом. – Но восход солнца – это новый день. И теперь цена ежедневная. Кредит Бабы Дарины закончился.

– Чего ты хочешь?

– То, чего я всегда хотел. Хранителя, который помнит. Не только долги, но и причины.

Он исчез, оставив после себя лишь запах дыма и хлеба. Ирина открыла дневник Бабы Дарины, тот самый, в сомнительном кожаном переплёте. Первая запись датирована 1724 годом, почерком, который она узнала по семейным Библиям.

«Иван Волков заплатил цену. Мой сын. Мой единственный. Домовой был доволен. Пшеница выросла высокой. Чёрт остался на своём поле. Но я не забуду. Я буду писать его имя каждый день до самой смерти. Я заставлю дом помнить, чего это стоило».

Внизу – имя: Иван Волков, 7 лет.

Ирина перевернула страницу. Другое имя. Другой ребенок. Другая мать, записывающая свою скорбь на стенах.