Алексей Небоходов – Здракомон (страница 4)

Ужин был скромным — жареная картошка, кусок хлеба и стакан молока, принесённого утром Ниной Сергеевной за помощь с прополкой грядок. Ещё одна услуга, ещё один пункт в счёте, который она вела не на бумаге, а в памяти.

Сев за стол, Даша посмотрела в окно. Отсюда был виден кусок дороги, ведущей к центру деревни, и край клуба с облупившейся вывеской. По этой дороге шесть лет назад её, двенадцатилетнюю, привели в этот дом. По ней же она каждый день ходила в школу, стараясь не опаздывать и не давать поводов для разговоров. «Вот какая Мнюшкина ответственная, хоть и сирота», — говорили о ней. И она старалась, очень старалась соответствовать.

Вилка звякнула о тарелку, нарушив тишину. Даша подумала о завтрашнем дне. Предстояло помочь с уборкой в медпункте — Валентина Петровна неделю назад подвернула ногу, и Даша вызвалась подменить её. Потом нужно забежать к председателю — он просил занести документы, переписанные вчера при свете той же лампы. Ещё надо успеть к обеду в школу — директор предложил подработку — уборку классов после занятий. Деньги небольшие, но свои.

От мыслей отвлёк звук шагов на крыльце. Тяжёлых, уверенных — мужских. Даша замерла с вилкой в руке. Стук в дверь был коротким и деловитым.

— Войдите, открыто, — сказала она, поспешно вытирая руки о фартук.

Дверь открылась, и на пороге возник Михаил Новиков — председатель колхоза, человек, который шесть лет назад поддержал идею выделить осиротевшей девочке дом Никулихи. Он слегка ссутулился, входя в низкий дверной проём, — рослый, грузный, с залысинами и цепким взглядом, подмечавшим всё: от незакрытой форточки до недоеденной картошки на тарелке.

— Добрый вечер, Дарья, — сказал он, называя её по имени, что в деревне случалось редко. — Не помешаю?

— Что вы, Михаил Михайлович, проходите, — Даша встала и указала на стул напротив. — Ужинать будете? У меня картошка свежая...

— Нет-нет, спасибо, я после совещания, — он снял кепку и провёл рукой по редеющим волосам. — Ты ешь, не стесняйся. У меня к тебе разговор.

Даша послушно села, но аппетит пропал. Когда председатель приходил «с разговором», редко выходило что-то хорошее. Обычно просьбы, поручения или, чаще всего, напоминания о том, как повезло ей с помощью всей деревни.

Новиков тяжело опустился на стул, который заскрипел под его тяжестью. Положил на стол руки — большие, с выпуклыми венами и въевшейся в морщины грязью. Руки человека, привыкшего копаться в земле и возиться с техникой.

— Как ты живёшь? — спросил он, оглядывая комнату. — Зимой не холодно было?

— Нормально, Михаил Михайлович, — ответила Даша. — Дров много заготовила, хватило. Егорыч помог.

— Да, Егорыч молодец, — кивнул председатель. — Безотказный мужик. И ты молодец, Дарья. Глаз радуется, как тут у тебя всё содержится. Чистота, порядок.

Даша молча кивнула, чувствуя, что за похвалой последует что-то более серьёзное.

— Ты уже взрослая, — продолжил Новиков, постукивая пальцами по столу. — Восемнадцать — не шутка. Пора о будущем думать, о своём месте в жизни.

— Я думаю, Михаил Михайлович, — тихо сказала Даша. — Может, в район поехать, на курсы какие — на медсестру или...

— Это всё хорошо, — махнул рукой председатель, — но жизнь-то здесь, в деревне. Нам образованные люди тоже нужны.

Он помолчал, потом сказал без предисловий:

— Геннадий Косилов овдовел. Три дня назад жену похоронил. Сердце, говорят. Свекровь ещё жаловалась, что у невестки сердце слабое, но кто ж знал, что так рано...

Даша замерла. Всё тело обдало холодом. Геннадий Косилов — тот, кто первым обнял её в ночь пожара. Ему, наверное, около сорока. Работает в бухгалтерии колхоза, живёт на краю деревни в добротном доме. Вдовец теперь.

— Царство ей небесное, — пробормотала Даша, не зная, что ещё сказать.

— Да, царство небесное, — кивнул Новиков. — Только Геннадий теперь один. А мужику одному тяжело: дом большой, хозяйство — всё запустит.

Он замолчал и посмотрел на Дашу. Она почувствовала, как жар приливает к щекам.

— Человек хороший, основательный, — продолжил председатель, словно рассуждая вслух. — К тебе всегда по-хорошему относился. Помнишь, крышу тебе прошлым летом перекрывал? Печку зимой переставлял, когда дымить начала.

Даша помнила и крышу, и печку. Геннадий часто помогал по хозяйству — молча, деловито, не ожидая благодарности. Но она всегда замечала то взгляд, задержавшийся дольше нужного, то случайное прикосновение руки.

— Помню, конечно, — тихо сказала она. — Он добрый...

— Вот-вот, — ободрился Новиков. — Добрый, работящий. И дом у него — не чета твоей избушке. Зарплата стабильная, а не копейки в школе.

Намёк стал явным. У Даши перехватило горло: деревня ждала от неё отдачи за годы заботы. Но так скоро и так откровенно — она не ожидала.

— Михаил Михайлович, вы... — начала она, но замолчала.

— Я не заставляю, Дарья, — поднял он руки. — Просто говорю: пора встать на ноги по-настоящему. Сколько можно здесь прозябать? А у Геннадия всё готово.

Даша молчала, сжимая край фартука. Всё внутри сопротивлялось.

— Я не силой тебя выдавать хочу, — смягчился председатель, видя её смятение. — Но подумать стоит. Деревня тебя кормила, поила, одевала. И я в том числе. Кто шифер в дождь нашёл, кто к стоматологу возил, когда зуб болел? Учебники, дрова...

Каждое слово ложилось на плечи как напоминание о том, чего нельзя вернуть.

— Я всё помню, Михаил Михайлович, — сказала Даша. — Всё до последней мелочи.

— Вот и хорошо, что помнишь, — кивнул он. — Значит, понимаешь: пора самой что-то решать. — А вот Лерка, — он кивнул в сторону окна, будто дочь могла пройти мимо прямо сейчас, — каждый день спрашивает, когда ты к нам зайдёшь. Соскучилась.

Даша почувствовала укол вины. Лера — её ровесница, дочь председателя, с самого пожара они не расставались: вместе в школу, вместе с уроками, вместе на лавочке семечки лузгать. Вчера забежала на пять минут, принесла новую ленту для волос — голубую, с мелкими цветочками.

— Может, мне тоже попробовать поступить? — неуверенно предложила Даша, меняя тему. — Я хорошо училась, Ольга Павловна говорила...

— И куда ты поедешь? — прервал Новиков. — На какие деньги? Общежитие, еда, одежда... А здесь — дом, хозяйство, человек проверенный. И Лерка рядом, вы же как сёстры.

Он посмотрел в окно, где стемнело окончательно, и тихо добавил:

— Подумай, Дарья. Никто не заставляет, но от людской доброты отворачиваться нехорошо.

Эти негромкие слова ранили сильнее любых криков. Даша молча опустилаплечи и кивнула. Председатель удовлетворённо хмыкнул, встал и надел кепку.

— Ну и ладно, — сказал он. — Подумай, я Геннадию скажу, что ты не против. Он, думаю, сам заглянет.

Даша поднялась, чтобы проводить его, ноги не слушались, и мысли путались.

— Спасибо, что зашли, Михаил Михайлович, — сказала она привычно.

— Да что уж там, — махнул он. — Своих не бросаем. Доедай и ложись спать. Утро вечера мудренее.

Он вышел, тяжело ступая по скрипящим половицам. Дверь захлопнулась, и Даша осталась одна. Медленно села, посмотрела на тарелку с остывшей картошкой. Есть не хотелось.

Взгляд скользнул по комнате: занавески Клавдии Петровны, стол Михалыча — каждая вещь напоминала о чьей-то заботе и привязывала к этому месту всё крепче.

Даша подошла к окну. В темноте мерцали огни деревенских домов. Среди них — дом Геннадия, большой, с крепким хозяйством. Дом, где совсем недавно жила другая женщина…

Она прижала ладонь к холодному стеклу. Годы жизни взаймы — за кров, за еду, за одежду. И вот пришло время платить.

Ветер ударил в раму, и старое окно задребезжало. Даша отпрянула, лампа мигнула, отбросив на стены дрожащие тени…

Магазин «Меркурий» стоял на главной дороге Здракомонова, собирая вокруг себя деревенскую жизнь. Даша подошла к выщербленной скамейке у входа и остановилась, поправляя выбившуюся из-под платка прядь. Августовский воздух медленно остывал, становился прозрачным и чистым. Она пришла за солью и спичками, но теперь, сжимая в кармане мятые рубли, медлила у входа, наблюдая за редкими прохожими.

Закатный свет падал на пыльное окно магазина, сквозь которое виднелись стеллажи с товаром и грузная фигура продавщицы Нины Павловны — главного источника деревенских новостей. Внутри, Даша знала, пахло хлебом, подсолнечным маслом и дешёвыми конфетами на развес. В углу стояла бочка с квашеной капустой, а на прилавке — трёхлитровая банка с мутноватым рассолом, в котором плавали солёные огурцы.

Деревянное крыльцо «Меркурия» скрипнуло под чьими-то тяжёлыми шагами. Даша повернула голову и замерла. В дверном проёме показался Геннадий Косилов.

Он вышел из магазина, зажав в руке пачку «Явы». Двигался неторопливо, но точно — каждый жест имел цель, ничего лишнего. Постоял на крыльце, осматривая улицу спокойным, оценивающим взглядом человека, привыкшего всё держать под контролем. Низкое солнце подсветило его фигуру сзади, очертив широкий, плотный силуэт.

Даша невольно отступила в тень клёна, растущего у забора. Отсюда можно было рассмотреть его, не боясь быть замеченной. После разговора с председателем она видела Геннадия иначе — не просто соседа, помогавшего с хозяйством, а... кого? Будущего мужа? От этой мысли внутри всё сжалось.

Геннадий достал сигарету, постучал фильтром о ладонь — привычный, отточенный жест — и сунул в уголок рта. Чиркнула спичка, на мгновение высветив лицо: крупный нос с правильной переносицей, глубоко посаженные глаза под тяжёлыми бровями, плотно сжатые губы. Морщины на лбу и у глаз выдавали возраст — под сорок. Он затянулся, выпустил дым и направился вниз по ступенькам.