Алексей Небоходов – Здракомон (страница 2)

Какая-то из женщин — кажется, Клавдия Петровна — подошла и накинула ей на плечи старое шерстяное одеяло, пахнущее нафталином.

— Бедная, — причитала она, крестясь. — Сиротинушка теперь. К кому ж тебя определят-то?

Даша не слушала. Смотрела на огонь, который угасал, оставляя от дома обугленный остов. Где-то заревела сирена — пожарная машина наконец пробилась по разбитой дороге. Но было уже поздно. Спасать было уже некого.

Машина остановилась у догорающих развалин. Несколько человек в форме начали разматывать шланги. Но все понимали — тушить уже нечего.

— Отойдите все! — крикнул пожарный в высоких сапогах. — Может рухнуть в любой момент!

Толпа послушно отступила. Геннадий поднял Дашу на руки, хотя в свои двенадцать она была уже не такой лёгкой. Девочка обмякла, уткнувшись лицом в его плечо. Последнее, что она увидела, прежде чем закрыть глаза от усталости и горя, — искры, улетающие с дымом в чёрное небо.

Над Здракомоновым разгорался рассвет — ясный, безразличный, будто ничего не произошло. Природа не ведала жалости ни к погибшим в огне, ни к девочке, чья жизнь в эту ночь разделилась на «до» и «после». Даша не знала тогда, что эта ночь станет первым шагом к тому, кем она станет через десять лет. К женщине, которая будет выбирать глубокие ямы в лесу для своих страшных пакетов. К той, кого деревня будет бояться больше легендарного здракомона.

Утро после пожара выдалось безжалостным. Солнце освещало пепелище, где ещё накануне стоял дом Мнюшкиных, а теперь чернели остатки балок да торчали печные трубы. Даша сидела на лавке у дома Зинаиды Карповой, куда её привели на рассвете. Девочка смотрела прямо перед собой пустым взглядом, руки безвольно лежали на коленях. Ночная рубашка, перепачканная сажей и до сих пор пахнущая дымом, была прикрыта чужим старым платком, накинутым на плечи. Даша не чувствовала ни голода, ни жажды, ни даже собственного тела — только оцепенение.

Двор тёти Зины был аккуратно выметен, несмотря на ранний час. Вдоль забора тянулись кусты смородины, усыпанные тяжёлыми чёрными плодами. В другое время девочка непременно попросила бы разрешения нарвать горсть ягод, от которых язык и губы становились фиолетовыми. Теперь даже не видела их — взгляд скользил мимо, не цепляясь ни за что.

Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Зинаида Карпова — крепкая женщина лет шестидесяти с сильными руками и постоянно румяным лицом. Фартук в пятнах облегал широкую фигуру, седые волосы собраны в тугой пучок на затылке.

— А вот и мы, — проговорила тётя Зина, спускаясь с крыльца и осторожно неся перед собой глубокую тарелку с дымящимся содержимым.

От тарелки шёл густой запах куриного бульона с укропом. В другой руке женщина держала ломоть хлеба, толстый, отрезанный щедро — так кормят тяжело работающих мужиков или больных, которым нужно набираться сил.

— Ешь, детка, — тётя Зина решительно поставила еду на лавку рядом с Дашей и вложила в безвольную руку деревянную ложку. — Надо силы беречь. Впереди... — она запнулась, не договорив, и трижды перекрестилась, бормоча что-то про упокой душ.

Даша машинально сжала черенок ложки. Тело действовало отдельно от сознания, подчиняясь командам извне. Рука поднесла ложку к тарелке, зачерпнула прозрачный бульон с жёлтыми блёстками жира и кружочками моркови.

— Спасибо, — сказала девочка тихо, едва слышно.

— На здоровье, милая, на здоровье, — тётя Зина потрепала её по голове и тяжело присела рядом, отчего доски под ними просели. — Ты кушай, кушай. Сейчас Марья Степановна придёт, одёжку тебе принесёт. А от этого, — она кивнула на ночную рубашку, — избавимся. Нельзя в таком ходить, примета плохая.

Даша медленно глотала бульон, не чувствуя вкуса. Горло сжималось при каждом глотке, но она продолжала, как автомат: зачерпнуть, поднести, проглотить. Надо есть, чтобы жить. А зачем жить — этот вопрос даже не оформлялся в мысль, просто что-то внутри противилось каждому глотку, каждому вдоху.

Во дворе появился сухонький старик с всклокоченной белой бородой, в потёртой кепке и с ящиком инструментов. Тётя Зина окликнула его:

— Михалыч, ты прямо туда идёшь? К домику-то?

Старик остановился, опустил ящик на землю и выпрямился, с хрустом разгибая спину.

— Да, Зинаида, туда. Председатель велел к вечеру печь проверить да стёкла вставить, чтоб было куда девочку определить, — он посмотрел на Дашу и быстро отвёл взгляд. — Домик-то крепкий. Никулиха как померла, пять лет пустой стоит. Немного подлатаем — и жить можно.

Даша слушала этот разговор, смутно понимая, о чём речь. Какой-то дом. Для неё. Потому что её дома больше нет. И родителей нет. Ложка замерла на полпути ко рту, а потом с тихим звоном упала обратно, подняв мелкие золотистые брызги.

— Я с тобой пойду, посмотрю, чего там надо, — тётя Зина встала, отряхивая фартук. — Там, поди, пыли накопилось за пять-то лет... Даша, ты доедай, я мигом вернусь. Марья вот-вот придёт.

Девочка не ответила. Смотрела на ложку в остывшей жидкости и думала о том, как накануне мама стояла у плиты, помешивая картошку в сковороде точно такой же деревянной ложкой. Теперь той ложки нет. И мамы нет. И ничего нет.

Михалыч и тётя Зина ушли, тихо переговариваясь. Со стороны улицы доносились голоса — деревня продолжала жить своей жизнью, хотя и потрясённой. Пожар в Здракомоново случался не каждый год, а уж с такими жертвами — тем более. Наверняка только об этом и судачили возле колонки и магазина.

Солнце поднялось выше, начиная припекать. Даша пересела в тень яблони, машинально переставив тарелку с недоеденным бульоном. Есть не хотелось, но и обидеть тётю Зину — тоже. Эта женщина никогда не была ей особенно близка — просто одна из деревенских, которые здоровались с мамой, иногда угощали Дашу яблоками или конфетами. Теперь же тётя Зина вдруг стала самым близким человеком, и от этой мысли где-то внутри снова заныло тупой болью.

Через некоторое время во двор вошёл Михаил Новиков — председатель колхоза. Даша знала его, как и все в деревне. Подтянутый, жилистый, с прямой осанкой и негромким, но непререкаемым голосом. Говорили, что в девяностые, когда колхозы разваливались повсюду, именно его упрямство спасло Здракомоново от запустения. Сейчас он был в чистой рубашке с коротким рукавом. Выглядел непривычно торжественно и явно чувствовал себя неловко.

— Здравствуй, Дарья, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах от скамейки.

— Здравствуйте, — ответила Даша почти шёпотом.

Новиков потоптался на месте, расправил плечи и решительно сел рядом. Доски скрипнули, прогнулись, и девочка невольно качнулась к нему, едва не расплескав остатки бульона. Председатель осторожно положил руку на худенькое плечо — ладонь шершавая, тяжёлая, но прикосновение бережное.

— Не бойся, не бросим, — произнёс он, и голос его звучал непривычно мягко. — Всем миром поможем. Дом тебе выделили, сейчас приводят в порядок. Будешь жить в нём. Школу никто не отменял, учиться надо. Хозяйство... — он замялся, — ну, это потом решим. Главное, чтоб крыша над головой была.

Даша кивнула. Слова доходили до её сознания с трудом, но главное она поняла — в детдом не отправят. Это был её самый большой страх с того момента, как услышала шёпот деревенских женщин у пепелища.

— Спасибо, — снова произнесла она единственное слово, которое осталось.

— Ты ешь, ешь, — Новиков кивнул на еду. — Зинаида знатные бульоны варит, на весь колхоз известно.

Девочка послушно взяла ложку и зачерпнула бульон, который уже успел остыть. Всё это казалось сном. Или это прежняя жизнь была сном? Иногда ей хотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться, но она не решалась — а вдруг проснётся, но всё останется таким, как есть?

— Папа! — звонкий голос разорвал тишину.

Во двор вбежала Лера Новикова — дочка председателя, ровесница Даши и одноклассница. Обычно шумная и бойкая, сейчас она двигалась скованно, прижимая к груди стопку книг и тетрадей. На плече висел пакет.

— Я всё принесла, — сказала Лера, останавливаясь перед отцом и Дашей. — Ольга Павловна передала учебники и форму, сказала, что к школе приготовит всё, что надо.

Лера была полной противоположностью Даши — круглолицая, с пышными каштановыми волосами, заплетёнными в две косы с яркими лентами. Цветастый сарафан и белая футболка выглядели празднично на фоне Дашиной перепачканной сажей ночной рубашки. Но обычно открытое, улыбчивое лицо было сейчас серьёзным и каким-то повзрослевшим.

— Молодец, доча, — Новиков одобрительно кивнул. — Положи пока на крыльцо, потом разберётесь.

— Да, пап, — Лера послушно отнесла вещи на крыльцо, вернулась и остановилась перед Дашей, не зная, что делать дальше.

Новиков откашлялся и поднялся с места.

— Ну, я пойду, работы много. Проверю, как там с домом дела, — он коснулся Дашиного плеча на прощание. — Держись. Люди помогут.

Зашагал к калитке, обернувшись у самого выхода:

— Лера, ты тут побудь с Дарьей. Потом домой приходи.

— Хорошо, пап.

Когда отец ушёл, Лера несмело присела рядом. Несколько минут они молчали. Даша смотрела на остывший бульон, Лера — на свои руки, теребя край сарафана.

— Можно я с тобой посижу? — наконец спросила она, хотя уже сидела рядом.

Даша кивнула, не поднимая глаз.

— Я очень испугалась, когда узнала, — продолжила Лера. — Папа ночью ушёл, а утром вернулся весь в копоти и сказал, что у Мнюшкиных пожар, и... — она осеклась, не решаясь произнести страшное вслух. — Я сразу к Ольге Павловне побежала, она школьную форму хранит, которую из города прислали. Сказала, что тебе понадобится. И учебники собрала.