Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 7)

Елена заметила, как он избегает встречаться с ней глазами. И добавил непривычно мягко:

— Возьмите все вещи с собой.

Студентка поднялась, чувствуя на себе десятки чужих взглядов. Пальцы не слушались, конспекты выскальзывали из рук. И по интонации преподавателя, и по заплаканному лицу Марии Степановны было ясно: случилось что-то страшное.

В деканате секретарша сразу провела Елену в кабинет декана. Тот стоял у окна, заложив руки за спину.

— Елена Сергеевна, присядьте, — он указал на стул. — Недавно звонил ваш дедушка, Никон Трофимович. Он просил передать... — декан запнулся. — Ваша мама скончалась этой ночью. Сердечный приступ во время ночной смены.

Елена смотрела на декана, но видела не его, а чёрный телефон на столе. Хотела что-то сказать, но горло перехватило.

— Я... мне нужно позвонить, — наконец выдавила она.

Декан без слов пододвинул к ней телефон. Елена набрала домашний номер, слушая длинные гудки. Трубку снял дед.

— Дедушка, это правда? — только и смогла спросить она.

— Да, Леночка. Анна умерла. Сердце. Ночью, на работе. Приезжай домой.

Трубка выскользнула из пальцев. Елена поднялась, покачнувшись. Декан что-то говорил о такси за счёт профкома, но слова доносились глухо, будто из соседней комнаты. Елена двинулась к выходу, едва переставляя ноги.

На крыльце института её накрыли слёзы — резко, неудержимо. Всё вокруг расплылось. Споткнулась на ступеньках, чуть не упала, но чьи-то руки подхватили. Старший преподаватель истории партии, шедший навстречу, что-то спрашивал — Елена не слышала. Вырвалась и побежала по улице, расталкивая прохожих.

«Мама, мамочка… Не может быть! Только не это…» — стучало в голове в такт шагам. Елена бежала к метро, сжимая в руке сумку. Из сумки выпал учебник Черепнина, но она даже не обернулась. Конспекты разлетались по тротуару, подхваченные мартовским ветром.

Елена бежала по улице 25 Октября, не чувствуя холода, хотя пальто нараспашку. Выскочив на площадь Дзержинского, на секунду замерла перед тёмным силуэтом памятника, затем забежала в вестибюль станции «Дзержинская». Контролёрша в будке дёрнулась было, но, заметив мокрое от слёз лицо, отвернулась. Елена бежала вниз по эскалатору, расталкивая стоящих справа пассажиров, спотыкаясь на движущихся ступенях. Пожилой мужчина в шляпе что-то крикнул ей вслед — она не слышала…

В спортивном зале «Динамо» пахло резиновыми матами и потом. Олег завершал пятую серию приседаний со штангой. Мышцы ныли, пот заливал глаза, но парень был доволен — сегодня взял новый вес. Тренер, коренастый мужчина в синем спортивном костюме, следил за ним, скрестив руки на груди.

— Теперь жим лёжа, три по десять, — скомандовал он, когда Олег поставил штангу на стойку. — И не халтурь с касанием грудной клетки.

Парень кивнул и направился к скамье для жима, на ходу вытирая лицо полотенцем. В этот момент в зал вошёл администратор — лысеющий мужчина в очках, всегда выглядевший так, будто ему неуютно среди штанг и гантелей.

— Добровольский! — окликнул он. — К телефону тебя вызывали. Срочно нужно домой.

Тренер нахмурился:

— Какое ещё «домой»? Мы посреди тренировки.

Администратор подошёл ближе, понизив голос:

— Его дед звонил. Сказал... — он замялся, — сказал, что мать Олега умерла. Просил передать, чтобы ехал сразу домой.

Олег замер с полотенцем в руках. Звуки зала — удары мячей, крики, скрип тренажёров — разом стихли для него. Стоял неподвижно, только пальцы всё сильнее сжимали ткань.

— Что? — переспросил он, хотя прекрасно расслышал каждое слово.

— Сердце, — добавил администратор вполголоса. — Ночью. На дежурстве.

Парень дёрнул подбородком, бросил полотенце на скамью и направился к сумке у стены. Двигался механически — стянул перчатки, сунул в боковой карман, перекинул сумку через плечо.

— Эй, Добровольский, — растерянно окликнул тренер, — может... может, ошибка какая-то?

Олег повернулся к нему. Что-то в его лице — тёмном, неподвижном — заставило тренера осечься на полуслове. Товарищи по команде, заметив неладное, прекратили тренировку и наблюдали в безмолвии.

— Господи... — тренер провёл рукой по коротко стриженным волосам. — Соболезную, парень. Конечно, иди.

Олег кивнул, накинул куртку прямо на влажную футболку и направился к выходу. В зале стало непривычно тихо. Один из товарищей по команде дёрнулся было следом, но тренер остановил его:

— Не надо. Пусть будет один. Некоторые вещи нужно переживать самому.

В аудитории номер 17 главного корпуса педагогического института звучал размеренный голос Сергея Витальевича Ставицкого. Он читал лекцию по марксистско-ленинской философии, периодически поправляя очки на переносице — жест, который студенты давно научились распознавать как предвестник особенно важной мысли.

— Таким образом, товарищи, диалектический материализм учит нас, что объективная реальность существует независимо от нашего сознания, — Ставицкий провёл мелом по доске, рисуя схему. — Материя первична, а сознание...

В дверь постучали. В аудиторию вошла секретарь деканата, немолодая женщина в строгом сером костюме. Она подошла к кафедре и что-то прошептала преподавателю на ухо. Лицо Сергея Витальевича изменилось — на нём отразилось сначала недоумение, затем ужас, быстро сменившийся странной отрешённостью.

— Простите, товарищи студенты, — сказал он, и его обычно уверенный голос дрогнул. — Лекцию придётся прервать. Семинар завтра проведёт доцент Никольский.

Аудитория загудела — такого не случалось никогда. Ставицкий славился пунктуальностью и обязательностью. Ни разу не отменил занятия за пятнадцать лет преподавательской работы — даже когда болел гриппом с температурой под сорок.

Сергей Витальевич начал собирать бумаги с кафедры, но руки дрожали. Листы падали на пол, он наклонялся за ними, поднимал, ронял снова. Очки съехали с носа и повисли на шнурке. Он не поправил их.

Студенты наблюдали с растущим недоумением. Преподаватель всегда был образцом самоконтроля, примером советского интеллигента. Теперь же казался растерянным и беспомощным.

— Идите, Сергей Витальевич, — произнесла секретарь вполголоса, помогая собрать оставшиеся бумаги. — Машина ждёт у входа.

Он дёрнул подбородком, взял портфель и вышел из аудитории, не попрощавшись — ещё один беспрецедентный случай. Уже в коридоре услышал, как секретарь объявляет:

— У Сергея Витальевича серьёзное семейное горе. Лекции отменяются до конца недели.

Ставицкий шёл по коридору, и стены, знакомые до последней трещинки, казались чужими. Пятнадцать лет преподавал здесь, знал каждый угол, каждую скрипящую половицу. Всё переменилось за те секунды, что секретарь шептала страшное: «Ваша жена умерла. Звонил её отец. Сердечная недостаточность. Машина уже ждёт».

Анна. Его Анна. Она была такой живой вчера утром — пила кофе на кухне, поправляла волосы перед зеркалом, целовала его в щёку перед уходом. Может, ошибка? Может, тесть что-то неправильно понял?

Но Сергей знал: ошибки нет. Никон Трофимович не ошибается в таких вещах. Если сказал — значит, так и есть. Анна умерла.

Выйдя из института, Ставицкий увидел у входа чёрную «Волгу» с работающим мотором. Водитель, немолодой мужчина в кепке, встретил его сочувственно и неловко, как встречают скорбящих: желание помочь и страх сказать не то.

— На Чистые пруды? — спросил водитель, открывая дверь.

Ставицкий без слов сел в машину.

Вопреки законам драматургии, они прибыли домой не одновременно. Первой появилась Елена — растрёпанная, с красными от слёз глазами, потерявшая по дороге шарф и одну перчатку. Она ворвалась в квартиру, не закрыв за собой дверь, бросилась к деду и разрыдалась, уткнувшись ему в грудь. Никон Трофимович гладил внучку по голове, не произнося ни слова.

Следом пришёл Олег — бледный, с посиневшими губами. Коротко взглянул на деда, скинул куртку на пол, прошёл мимо рыдающей сестры, не обернувшись, и закрылся в своей комнате. Оттуда не доносилось ни звука.

Последним появился Сергей — с остановившимся взглядом человека, потерявшего ориентиры. Долго возился с замком, не попадая ключом в скважину, потом никак не мог снять пальто, путаясь в рукавах.

Никон Трофимович помог ему снять пальто и провёл в гостиную, где Елена уже свернулась на диване, обхватив колени руками.

В квартире воцарилось безмолвие — только всхлипывания Елены и тиканье настенных часов, непривычно громкое. Дед стоял посреди комнаты — прямой, с неподвижным лицом, на котором только глаза выдавали то, что творилось внутри.

— Как это случилось? — наконец спросил Сергей Витальевич. Голос звучал хрипло, как чужой.

Никон Трофимович коротко, почти по-военному, изложил факты: ночная смена, внезапный сердечный приступ, безуспешные попытки реанимации. Ни слова о своих подозрениях, ни намёка на утренних посетителей. Елена слушала, уткнувшись лицом в диванную подушку, плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.

Дверь комнаты Олега распахнулась. Он вышел с комком одежды в руках, не глядя ни на кого, прошёл через гостиную и закрылся в ванной. Зашумела вода. Дед и Сергей переглянулись, Елена подняла голову от подушки. Несколько минут в квартире стояла только эта ровная водяная стена звука — душ за закрытой дверью. Потом вода стихла. И почти сразу раздался глухой удар, потом ещё один, сильнее. Никон Трофимович вздрогнул, но не сдвинулся с места. Сергей направился было к ванной.