Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 6)
Старик кивнул головой. Он знал, что это означает: место на Кунцевском кладбище, оркестр, венки от Министерства здравоохранения, некролог в ведомственной газете. Почётное погребение.
— Я хотел бы увидеть дочь, — сказал он.
Беляев поджал губы, на секунду отвернулся, прежде чем снова обратиться к старику:
— Конечно, ваше право. Морг открыт с девяти до шестнадцати, — он достал из внутреннего кармана записную книжку, вырвал листок, что-то быстро написал. — Пропуск и адрес. Покажете охране. Во время похорон тоже будет возможность попрощаться. Организуем всё по высшему разряду.
Отец Анны принял листок. Он слишком хорошо знал систему, чтобы спорить. Но глубже всего — глубже партии, присяги, десятилетий службы — поднималась невыносимая боль. Дочь. Анечка.
— Могу я спросить, кто вас направил? — спокойно поинтересовался он.
Беляев слегка поёжился — явно не ожидал такого прямого вопроса:
— Мы из специальной службы Министерства здравоохранения. Занимаемся деликатными случаями, когда речь идёт о сотрудниках закрытых учреждений, — он помолчал. — Учитывая характер работы вашей дочери и её доступ к информации особой важности, необходимо провести стандартные процедуры.
Никон Трофимович понял: они здесь не из-за дочери. Они здесь из-за того, что она знала.
— Нам нужно будет осмотреть личные вещи, — продолжил Беляев уже деловым тоном. — Чисто формально. Возможно, остались документы, которые следует вернуть в учреждение.
— Конечно, — сказал старик. — Спальня в конце прохода налево. Общая с мужем.
Старик поднялся, собираясь проводить, но Беляев жестом остановил его:
— Не беспокойтесь, мы справимся. Вам лучше отдохнуть, это тяжёлый удар.
Климов, до сих пор не проронивший ни слова, отделился от книжного шкафа и двинулся к выходу из гостиной. Перед тем как свернуть за угол, бросил на хозяина квартиры короткий оценивающий взгляд — изучал лицо, осанку, положение рук. Выработанный рефлекс: оценить, насколько опасен человек, если его спровоцировать.
Беляев поколебался, но последовал за коллегой. У дверей обернулся к Никону Трофимовичу и негромко произнёс:
— Мы ненадолго. Примите наши искренние соболезнования.
Старик не ответил. Он скользнул глазами по стене — там висела фотография дочери в белом халате. Серьёзная, сосредоточенная. Лицо врача, которая знала больше, чем говорила.
Спальня была небольшой: двуспальная кровать, по бокам две тумбочки, вдоль одной стены — платяной шкаф с зеркалом, напротив — письменный стол со стопкой медицинских журналов. Тяжёлые шторы задёрнуты. Ничего лишнего — даже личные мелочи убраны в ящики.
Климов первым подошёл к столу и медленно выдвинул верхний ящик. Беляев встал у порога, поддерживая траурный тон:
— Ваша дочь была исключительным врачом, её очень ценили в министерстве. Таких специалистов мало.
Никон Трофимович коротко подтвердил. Понимал: ищут не просто бумаги, а всё, что могло пролить свет на последние дни Анны.
Климов перебрал документы в столе, не пропуская ни одного конверта, ни одной папки. Беляев тем временем продолжал:
— Всегда тяжело, когда человек уходит в расцвете сил. Вы ведь с дочерью были близки?
Вопрос прозвучал мимоходом, но за ним стоял настоящий интерес: не делилась ли она чем-нибудь с отцом? Никон Трофимович ответил ровно, не отводя глаз от гостей:
— В нашей семье не принято обсуждать служебные дела. Анна не говорила о работе ни мне, ни мужу.
Беляев, удовлетворённый ответом, склонил голову:
— Понимаю. Иногда врачи ведут личные записи, черновики статей… Её репутация была безупречна.
Тем временем Климов подошёл к платяному шкафу. Ощупывал полку за полкой, проверял швы халатов и домашней одежды.
Беляев, уловив направление его внимания, заговорил:
— Могла ли Анна жаловаться на сердце? Были какие-нибудь жалобы?
— Нет, — отрезал Никон Трофимович. — Последняя диспансеризация была полгода назад. Всё в норме.
В памяти всплыли слова дочери, сказанные пару месяцев назад: «Папа, если что со мной случится, позаботься о детях…» Теперь они звучали как прощание.
Климов отступил от шкафа, опустился на колени у кровати, заглянул под неё, постучал по полу, проверяя пустоты. Поднялся и подошёл к одной из тумбочек. Там лежал потрёпанный томик Ахматовой — издание шестидесятых с заложенной страницей. Климов нахмурился, быстро достал из кармана блокнот и что-то записал.
Беляев подошёл, заглянул через плечо коллеги, брови приподнялись. Взял книгу, изучил страницу и бережно вернул на место.
— Поэзия? — спросил он Никона Трофимовича. — Анна любила стихи?
— С детства, — коротко ответил тот. — Особенно Ахматову.
Беляев согласно кивнул, затем повернулся к Климову — тот ответил коротким жестом: найдено.
— Мы закончили, — сказал Беляев официально. — Спасибо за содействие. Представители бюро похорон свяжутся с вами для согласования деталей. Всё будет организовано на высшем уровне.
Они направились к выходу. Отец Анны стоял в дверном проёме и, не отводя глаз, спросил:
— Моя дочь действительно умерла от сердечной недостаточности?
Беляев приостановился. Выдержал взгляд старика и негромко ответил:
— Официальное заключение такое. Протокол вскрытия подписал главный патологоанатом. Сомнений нет.
Это был не ответ, и Никон Трофимович это понял. Но дальше копать — не здесь и не сейчас.
Отступил в сторону, пропуская гостей в прихожую. У входной двери Беляев, застёгивая плащ, произнёс:
— Анна Никоновна была ценным работником. Если вам что-либо понадобится — звоните в любое время.
Протянул карточку без эмблем и званий — только фамилия и номер телефона. Старик принял её без единого слова и коротко склонил голову.
Когда дверь захлопнулась, он ещё вслушивался в удаляющиеся шаги. Затем медленно вернулся в гостиную, тяжело опустился в кресло и уставился на портрет дочери. Сидел без движения — старый солдат, знающий, что иногда нужно просто переждать, чтобы собраться с силами.
Наконец он встал и подошёл к телефону. Позвонил в Историко-архивный институт, попросил найти Елену Добровольскую, студентку третьего курса, и передать:
— Срочно приезжай домой. Мама умерла.
Потом позвонил в спорткомплекс «Динамо», передал те же слова Олегу Добровольскому. Последним набрал Сергея Витальевича на работе:
— Приезжай домой. Анна умерла.
Повесив трубку, старик вернулся в кресло и снова обратился лицом к портрету. Его внимание скользнуло к книжной полке под фотографией. Там, между томами классиков марксизма-ленинизма, стоял потрёпанный сборник Ахматовой. Он знал: на странице 67 подчёркнуты строки, которые дочь так и не объяснила никому:
Старик вздохнул. Дочь хранила тайну, в которую не посвятила даже отца. И теперь его долг — защитить внуков.
Он достал из внутреннего кармана пиджака потёртую записную книжку, перелистал до буквы «Т» и нашёл номер, который ни разу не набирал, — номер бывшего сослуживца, который мог знать больше остальных. Палец застыл над диском телефона. Позвонить — значит снова войти в мир, от которого Никон Трофимович старался оградить внуков; не позвонить — упустить шанс узнать правду.
За окном загудела машина. Скоро должны вернуться остальные. Старик закрыл записную книжку и спрятал обратно.
— Не сейчас, — прошептал он. — Сначала нужно позаботиться о живых. А потом… разберусь с тем, что случилось с мёртвыми.
В Историко-архивном институте было тихо — там царила та рабочая тишина, которая бывает только в старых учебных заведениях. Елена склонилась над пергаментом, разбирая полустёртые буквы четырнадцатого века. Всё остальное отступило — только древний документ, чернильные линии, тусклый свет настольной лампы.
— Смотри, вот здесь явно виден характерный завиток, — шепнула соседка по парте, Таня Липницкая, ткнув карандашом в нижний угол пергамента. — Это почерк новгородской школы.
Елена кивнула, не отрываясь от лупы. В углу листа виднелось небольшое пятно, похожее на каплю воды. Откуда оно? Монах пролил питьё? Или купец, державший расписку, оставил след мокрых пальцев?
В дверь аудитории постучали. Преподаватель с седой бородкой поморщился, но отложил мел и направился к двери. В щель просунулась голова секретаря деканата Марии Степановны. Она что-то прошептала, преподаватель согласно кивнул головой и медленно повернулся к аудитории, остановив взгляд на третьем ряду.
— Добровольская, вас срочно вызывают в деканат.