Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 21)

— Алина, — еле слышно произнесла Елена, — что ты скрываешь?

Та не оборачивалась. Елене был виден только профиль — чётко очерченный на фоне светлого окна, с плотно сжатыми губами и неподвижным выражением. Алина замолчала надолго, и молчание это было другого свойства — не пауза, а отсутствие.

Она снова стала семнадцатилетней девочкой в нежно-голубом платье, купленном специально для того приёма. Мама — Кристина Попова — сидела рядом в такси, поправляя причёску.

— Запомни, Алиночка, — говорила она вполголоса, — сегодня будут очень влиятельные люди. Держись скромно, отвечай, только когда спрашивают. И главное — улыбайся.

Девушка кивала, ощущая смутную тревогу. Кристина называла это мероприятие «культурным собранием с интересными людьми». Но было что-то тревожное в том, как тщательно она к нему готовилась, как настаивала, чтобы дочь надела платье с открытыми плечами, хотя на улице стоял октябрь.

Такси остановилось возле старинного особняка в Замоскворечье. Алина поправляла складки платья, выйдя из машины, пока Кристина расплачивалась с водителем. Тяжёлая деревянная дверь подъезда со скрипом поддалась. В полутёмном парадном их встретила женщина средних лет с пышными крашеными волосами и ярко накрашенными губами.

— Кристиночка, дорогая! — воскликнула она, обнимая Кристину. — И Алиночка! Как выросла! Какая красавица!

Цепкий, оценивающий взор скользнул по фигуре девушки, и той стало не по себе.

Они поднялись по широкой каменной лестнице, вошли в большую квартиру с высокими потолками и антикварной мебелью. В гостиной собралось человек пятнадцать — мужчины в добротных костюмах, женщины в нарядных платьях. Играла приглушённая музыка, звенели бокалы, раздавался сдержанный смех.

— Это Арина Капитоновна, наша хозяйка, — шепнула Кристина, указывая на маленькую сухую женщину с удивительно живыми, молодыми глазами, которая разговаривала с седовласым мужчиной в очках. — Очень образованный человек, искусствовед.

Приём начался с концерта — молодая пианистка играла Шопена. Потом ужин, разговоры об искусстве, литературе, последних театральных постановках. Алина расслабилась — всё было именно так, как говорила Кристина. Культурное мероприятие для избранных.

А потом атмосфера изменилась. Арина Капитоновна объявила «свободное общение». Свет стал приглушённее, музыка — тише и интимнее. Мужчины начали исчезать по одному, уводя с собой женщин. Алина заметила, как мать удалилась в дальнюю комнату с тем седовласым в очках.

— А ты, деточка, посиди пока тут, — сказала Арина Капитоновна, протягивая девушке бокал с шампанским. — Книжку почитай, вон сколько на полках. Через пару лет и ты сможешь... участвовать.

Алина не смогла бы сказать, когда воспоминания о доме в Замоскворечье, с его потемневшей лепниной и скрипучим паркетом, стали невыносимыми. В тот раз Арина Капитоновна, в накидке цвета старого золота, снова встречала гостей: длинный стол сервирован с блеском, свечи отражались в бокалах, серебряные приборы расставлены по линейке. Кристина, как всегда, волновалась: весь день гладила платье дочери, подкручивала локоны, уговаривала улыбаться перед зеркалом. В такси то и дело поправляла вырез на праздничной блузке Алины — то расстёгивала пуговицу повыше, то застёгивала обратно, не решив, что лучше: скромность или подчёркнутая взрослость.

Мероприятие — поначалу совершенно невинное — расползалось в памяти неровными пятнами. Литературные разговоры, Гончаров и психология российского чиновничества, потом шутки, дегустация чёрной икры, привезённой из Астрахани, потом посиделки в «малой комнате», где, по словам хозяйки, «происходят настоящие разговоры». За всем стояло напряжение, в котором каждый жест, каждый взгляд, даже смех были чуть-чуть неестественными.

Около одиннадцати Арина Капитоновна велела разлить розовое шампанское. Алина не любила алкоголь, но за праздничным столом отказаться значило бы выделиться, а выделяться Кристина запрещала. Арина подняла тост за «наших юных красавиц» — и все разом уставились на Алину. Кто-то из мужчин произнёс: «Ну, за будущее!», и она, краснея, осушила бокал, пытаясь спрятать неловкость за звонким, пустым смехом.

На языке остался необъяснимый привкус — горечь и приторная сладость. Веки стали тяжёлыми, очертания предметов поплыли, звуки отдалились, а время — как всегда в этом доме — пошло по-другому. Она помнила, как какой-то юрист с усами, который в начале раута читал стихи, повёл её в кабинет показать коллекцию перьевых ручек. Потом — всё в тумане: тяжесть в затылке, чужие голоса за стеной, горячее дыхание, ладонь, раздвигающая колени, от которой она пыталась отмахнуться, но ладонь возвращалась. Было больно. Было унизительно. Было по-настоящему страшно. Она попыталась закричать, но голос не шёл — застрял где-то между лёгкими и горлом.

Когда открыла глаза, за окном светало. Голова пульсировала, губы разбиты, на бедре — синяк в виде отпечатка чужих пальцев. Лежала на диване в гостиной, укрытая чьим-то пиджаком. Первое, что увидела, — Арина Капитоновна рядом, с выражением почти материнского сочувствия, но в зрачках — холодный расчёт.

— Не уследили за тобой, деточка, — сказала она мягко и протянула стакан воды. — Но не расстраивайся. Всё быстро забудется.

В этот момент Алина заметила в руках хозяйки фотографии. Деталей не разобрать, но себя узнала сразу: растрёпанные волосы, щёки в слезах, блузка сползла с плеча. А ещё — толстый конверт: «Вот что я хотела бы тебе показать, Алиночка. Если будешь умной девочкой, никто этого никогда не увидит».

Потом — долгая дорога домой на такси. Кристина сидела рядом молча, только иногда вытирала слёзы со щёк дочери кружевным платком, который всегда носила в сумочке. Дома долго не могла заговорить, только когда Алина, обессиленная, опустилась на пол в своей комнате, Кристина склонилась и крепко обняла за плечи.

— Все через это проходят, — прошептала она, уговаривая дочь не вспоминать. — Это наша цена за возможность жить чуть лучше, чем остальные. За будущее. Ты же сильная девочка.

Три дня Алина не выходила из комнаты. Её трясло от отвращения — к себе, к миру, к матери, к этим людям с их вежливыми улыбками. Её рвало от мысли о еде, от любого прикосновения, даже собственного. На четвёртый день пришла Арина Капитоновна — без предупреждения, с коробкой шоколадных конфет и новым платьем в пакете. Хвалила девушку за выдержку, за воспитанность, за «умение держаться» и, поглаживая по запястью, шептала: «Ты теперь почти взрослая. Ты теперь — наша».

Дальше всё стало обыденным. Встречи, где надо было улыбаться. Люди, которых надо было очаровывать, терпеть, иногда выслушивать их откровения, иногда — гораздо больше. Кристина каждый раз повторяла: «Ты справишься, моя хорошая. Ты — необыкновенная». Она стала для дочери наполовину чужой — в ней проступила стальная решимость, не оставлявшая места для сомнений, для жалости. Алина знала: если попробует вырваться — перекроют всё: институт, прописку, любые знакомства. Арина Капитоновна была способна на что угодно.

В какой-то момент Алина перестала считать себя человеком. Стала декорацией, «молодой спутницей», чьё лицо — всегда вне фокуса, чьи желания не имеют значения. Научилась с закрытыми глазами разбираться в мужчинах — по запаху, по походке, по интонации. Поняла разницу между теми, кому нужна просто тёплая живая женщина, и теми, кто жаждал боли, покорности, унижения. Для первых она была красивой оболочкой, для вторых — безымянной жертвой, которую можно купить за конверт с деньгами или за возможность «уладить вопрос». Иногда это был ужин, иногда — бессонная ночь в гостиничном номере с видом на Кремль, где она слушала чужие сны и рыдала под душем, пытаясь смыть всё, что с ней сделали за эти часы.

Но хуже всего было возвращение домой, где Кристина встречала её на пороге с неизменной улыбкой и разогретым ужином. Будто дочь не насиловали только что, будто ничего не происходило, будто всё это безумие — часть привычной, будничной жизни, где страдания твоего ребёнка — побочный эффект больших надежд и ещё больших амбиций.

Алина много раз хотела рассказать кому-то, пожаловаться, закричать, но даже подруги оказались за чертой доверия. Смотрела на Лену — и понимала: если узнает, будет либо презирать, либо бояться, либо жалеть. Ни один вариант не подходил. И она предпочитала молчать.

Теперь, когда Лена вопрошала в упор с этой отчаянной надеждой — «скажи мне правду», — Алина впервые за два года почувствовала, что слова могут изменить положение вещей. Но рот пересох, а язык не слушался. Она не могла подобрать слов, как когда-то с матерью:

— Но это же... Это…

— Это жизнь, — отрезала тогда Кристина. — Система. Думаешь, твоё поступление в медицинский было случайностью? Или наша квартира? Или загранкомандировки? Думаешь, все это имеют?

В тот момент Алина поняла, что ей не вырваться. Она уже приняла плоды этой системы, уже стала её частью. Как Кристина. Как Анна Ставицкая, которую она иногда видела на этих встречах, но делала вид, что не узнаёт мать школьной подруги.

— Алина? Ты меня слышишь? — голос Елены вернул её в настоящее.

Она моргнула, глубоко вдохнула, медленно повернулась от окна. Лицо снова стало бесстрастным, только в глубине зрачков держалась боль, которую не удавалось скрыть.