Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 20)

Елена следила за ним, впитывая каждый жест, каждую интонацию. Карандаш замер — она забыла о конспекте, поглощённая видом человека, который воплощал для неё всё, чего она сама хотела достичь: интеллектуальную свободу, независимость мышления, внутреннее достоинство.

— Загляните в дневники и письма того времени, — Красин подошёл к краю кафедры, опёрся кончиками пальцев, подался вперёд. — Там вы найдёте не только описания любовных интриг и балов, но и удивительные признания. Помещик, который публично призывал к строгости нравов, в частных записях описывал свои оргии. Дама, известная набожностью, в дневнике перечисляла любовников и суммы, которые они ей дарили. За благообразным фасадом скрывалась иная реальность.

Елена вздрогнула. «Суммы, которые они ей дарили» — как похоже на цифры в кожаном блокноте, спрятанном под матрасом. Как загадочные пометки: «французское», «отказ», «переадресация».

Но Красин, конечно, ничего не знал. Просто читал лекцию, как десятки раз для сотен студентов. И всё же его слова точно ложились на то, что мучило Елену со дня гибели родительницы, — проступала правда, которую она пока не могла сформулировать.

Студентка украдкой осмотрелась. Соседи по аудитории сосредоточенно записывали за лектором, иногда поднимая головы, чтобы свериться с доской. Обычный учебный день, обычная лекция. Только для неё всё было иначе — каждое слово Красина отзывалось в ней, каждый жест не отпускал.

Она поймала себя на том, что разглядывает его кисти — крупные, но не грубые, с аккуратными ногтями и выступающими венами. Руки человека, привыкшего работать с книгами, но не чуждого и физического труда. Ладони, которые могли бы...

Елена оборвала мысль, но было поздно. Воображение уже нарисовало другую картину: эти ладони на её обнажённых плечах, эти пальцы, скользящие по спине, губы, шепчущие на ухо. И не в аудитории, а там, в ванной, где три дня назад стоял Сергей Витальевич с остекленевшим выражением лица и шептал имя её покойной матери.

«Что со мной происходит?» — испуганно подумала она, чувствуя, как щёки заливает румянец, как внизу живота разливается предательское тепло. Похоть — то слово, которым клеймили грешниц в книгах по древнерусской литературе. Обжигающее, постыдное чувство, о котором не писали в комсомольских газетах и не говорили на собраниях.

И всё же оно было здесь, внутри неё — тёмное, мучительное, неуправляемое. То, что она испытала в ванной, когда губы отчима коснулись её груди, — не только отвращение и страх, но и вспышка удовольствия, за которую она теперь казнила себя. И то, что чувствовала сейчас, наблюдая за Красиным, — не академический интерес и уважение, а гораздо более глубокое, животное, запретное.

В воображении возникла другая сцена: не Сергей Витальевич в дверях ванной, а Игорь Вячеславович. Не пьяный, затуманенный взор, а ясные, умные зрачки с искорками иронии. Не бормотание «Аня», а нежное «Лена…», произнесённое его глубоким голосом. И не отталкивание, а притяжение, согласие, желание.

Она представила, как его ладони обхватывают её мокрые плечи, губы касаются шеи, потом ключиц, потом спускаются ниже. Как он произносит её имя — не по-отечески, а как мужчина, который видит в ней женщину. Как прижимается к ней всей плотью, и она чувствует его тепло, силу, желание.

Видение было таким ярким, что Елена едва не застонала вслух. Тепло внизу превратилось в пульсацию, которую невозможно было игнорировать. Она сжала бёдра, но стало только хуже. Каждое слово Красина, каждый жест отзывался волной возбуждения.

А он продолжал лекцию, не подозревая о том, что происходило со студенткой в третьем ряду.

— Двойная жизнь высшего общества разъедала империю изнутри, — голос Красина теперь казался Елене интимным шёпотом, хотя звучал всё так же ровно и чётко. — Она порождала цинизм и неверие в собственные идеалы. Нельзя безнаказанно лгать даже самому себе. Рано или поздно правда выходит наружу, и тогда рушатся не только репутации, но и жизни.

Он снова окинул взглядом аудиторию и на этот раз задержался на Елене чуть дольше. Заметил пристальное внимание, румянец, приоткрытые губы. В его лице мелькнуло удивление — но тут же исчезло. Отвернулся и продолжил говорить.

Елена поняла: для него она — никто. Одна из студенток, которых он видит дважды в неделю в течение семестра, а потом забывает с новым потоком. Её восхищение, её фантазии — всё это не имеет значения для человека, который уже повидал сотни таких же девочек с восторженными очами, влюблённых в его ум, в его манеру говорить, в его независимость.

А для неё он был больше, чем преподаватель, — воплощение свободы в несвободном мире, голос разума среди пропагандистского шума, живое доказательство того, что можно оставаться собой даже в системе, требующей единообразия.

Красин чертил на доске схему, объясняя связь между политической системой и моральным обликом элиты, но студентка уже не слушала. Наблюдала за его профилем, за тем, как он двигается, и понимала: это безнадёжно. Он никогда не увидит в ней равную. И всё же не могла перестать думать о нём, не могла подавить это новое чувство, которое теперь будет преследовать её не только в снах, но и наяву.

Страница тетради осталась почти пустой — узоры на полях да заголовок: «Двойная мораль русского дворянства XIX века. Лекция И. В. Красина».

На кухне квартиры Ставицких пахло свежезаваренным чаем с бергамотом и домашним печеньем, которое Елена испекла утром, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей. Свет из окна ложился на скатерть в бело-голубую клетку. За стеклом весенний ветер перебирал молодую листву тополей, а здесь, в тесном уюте кухни, две подруги сидели друг напротив друга, обхватив горячие чашки ладонями.

— А помнишь, как в пятом классе мы решили сбежать с урока физкультуры? — Алина улыбнулась, отхлебнув из кружки. — Спрятались в раздевалке, а Марь Иванна нас заперла, думая, что все ушли на стадион.

Елена кивнула, на секунду забыв о тяжести последних дней:

— Да, и нас нашли только через два урока, когда шестой «А» пришёл переодеваться. Мама тогда так рассердилась...

Упоминание о матери повисло в воздухе. Подруга отвела взгляд, осторожно поставила чашку на блюдце, стараясь не звякнуть фаянсом.

— Как ты справляешься? — вполголоса спросила она, разглаживая складки на юбке.

Елена пожала плечами:

— Не знаю. Хожу на занятия. Готовлю еду. Стираю. Будто если делать всё, что делала раньше, то ничего не изменилось.

— Но всё изменилось, — негромко заметила Алина.

— Да.

Помолчали. В холодильнике тихонько гудел компрессор. В соседнем дворе кто-то громко звал Мурку.

— Тут приходил следователь из КГБ, — вдруг сказала Елена, удивляясь собственной решимости. — Капитан Родионов. Задавал вопросы о маме.

Подруга вздрогнула, расплескав чай на скатерть:

— КГБ?! Зачем?

— Сказал, стандартная проверка. Из-за режимности маминой работы.

— И ты поверила?

Елена поднялась, взяла полотенце и промокнула пятно:

— Нет, конечно. Он определённо искал что-то конкретное. Звонил потом, спрашивал про дневники, записи, личные документы.

— И что ты ответила? — Алина всматривалась пристально, сама став похожей на следователя.

— Что ничего такого у мамы не было, — Елена закусила губу. — Но это неправда.

Она вышла из кухни, оставив подругу в замешательстве. Через минуту вернулась, прижимая к груди свёрток в шёлковом платке. Осторожно положила его на стол и развернула.

— Я нашла это у мамы в шкафу, — прошептала Елена, хотя в квартире никого, кроме них, не было. — Под бельём, на самом дне.

На столе лежала записная книжка в тёмно-коричневом кожаном переплёте с золотыми инициалами «А.С.» в уголке. Елена открыла её, перелистала до страницы с записями.

— Смотри, — повернула находку к подруге. — Инициалы, номера телефонов, пометки. А вот тут — даты и суммы. Большие. И обозначения: «французское», «отказ», «переадресация».

Алина протянула руку, но на мгновение замерла, не касаясь страницы. Потом всё же взяла, перелистнула несколько листов. По лицу подруги пробежала тень — узнавание, страх, подтверждение чего-то. Длилось это долю секунды — Алина тут же вернула лицу нейтральное выражение, но Елена успела заметить.

— Что такое? — спросила она. — Ты что-то знаешь об этом?

— Нет, — поспешно ответила подруга, возвращая блокнот. — С чего ты взяла?

— У тебя изменилось лицо, когда ты увидела записи.

Алина рассмеялась — излишне громко, излишне деланно:

— Глупости. Просто подумала... ну, это, наверное, рабочие записи. Твоя мама ведь была врачом. Может, пациенты? Список назначений?

Говорила небрежно, но пальцы крепко сжимали кружку, а сама она смотрела куда-то в сторону — на кончик чайной ложки, куда угодно, только не Елене в лицо.

— Не похоже на медицинские записи, — возразила Елена, захлопывая кожаный переплёт. — Если бы это были пациенты, тут были бы диагнозы, лекарства. А здесь — только инициалы и деньги. И зачем маме прятать это под бельём?

— Не знаю, — Алина поднялась, подошла к окну, встав спиной к подруге. — Может, подрабатывала частной практикой? Это запрещено, вот и прятала.

— На такие суммы? Триста пятьдесят рублей за визит? Это почти две месячные зарплаты!

Алина стояла неподвижно, уставившись во двор. Плечи напряглись, спина выпрямилась. Что-то в этой позе — настороженное, защитное — заставило Елену замолчать. Она поняла: подруга что-то знает. Знает и не хочет говорить.