Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 22)

— Извини, задумалась, — Алина вернулась к столу, взяла в руки кружку. Чай остыл. — Знаешь, мне пора. Дежурство в больнице, надо ещё домой заскочить, переодеться.

Елена кивнула, заворачивая свою находку обратно в платок. Чувствовала, видела, что подруга недоговаривает, но настаивать не стала. Если Алина молчит — значит, на то есть причины.

— Конечно, — сказала она. — Спасибо, что зашла.

— Я позвоню на днях, — Алина поспешно собиралась, избегая смотреть на свёрток. — И, Лена... будь осторожна с этим. Не показывай никому. Особенно... Особенно людям из органов.

Произнесла так невнятно, что Елена едва расслышала. Схватила сумочку и выскользнула в прихожую. Хлопнул замок входной двери.

Елена осталась сидеть за столом, устремив взгляд на свёрток. Что заставило подругу так испугаться? И как это связано с гибелью матери?

Глава 7. Падение

В семье Елены время после похорон матери тянулось мучительно. Унылые вечера повторялись, менялись лишь оттенки теней за окном и длительность молчания. Без хозяйки дома быт странным образом не рухнул — на столе появлялись щи, тапочки стояли парами в прихожей, но между членами семьи поселилась какая-то неестественная тишина.

Сергей теперь возвращался домой только через гастроном на углу Чистых прудов и улицы Чернышевского. Дешёвое пойло не приносило радости — лишь короткое забытьё, которое заканчивалось вместе с вином в бутылке.

Олег приходил за полночь, хлопал дверью и исчезал в своей комнате. Елена, напротив, ритуально накрывала на стол к ужину, резала хлеб, расставляла приборы — заполняла отсутствие матери мелкими привычными жестами.

Сергей чувствовал себя чужим в этих ритуалах. Ему хотелось уехать к морю — сидеть на берегу, глядя вдаль, курить, пить кофе, молчать о прошлом. Но он оставался дома: новая роль главы семьи держала не хуже замка. А ещё — Елена за соседней стеной. Он смотрел на неё всё пристальнее, различая за обыденностью что-то опасное, в чём боялся сам себе признаться.

Однажды утром Елена возилась с бельём, решив починить накопившиеся дефекты. Сергей заметил, как её пальцы уверенно перебирают пуговицы, как она, чуть склонив голову, подцепляет нитку зубами и обрезает маникюрными ножницами — точным, коротким движением. Он смотрел на это с неотрывным вниманием, впервые видя перед собой женщину, а не ребёнка или падчерицу. Было в этом что-то болезненное, вызывающее чувство собственной вины. Елена, поймав его взгляд, сначала смутилась, потом демонстративно отвернулась, но Сергей уловил: на секунду по её лицу скользнуло удовольствие — запретное, неосознанное.

В университете он становился всё более рассеянным. На лекциях его легко было застать врасплох: порой забывал, о чём только что говорил, и переходил на другую тему, не дождавшись вопросов студентов. С коллегами стал груб, резок, по телефону отвечал односложно. На кафедре ходили слухи о его романе с молодой аспиранткой, хотя у Сергея давно не было ни сил, ни настроения для подобного.

Вечерами, когда Елена запиралась в комнате и читала, Сергей сидел в кресле у окна с гранёным стаканом дешёвого вина и думал о ней. Мучило одиночество, но ещё больше — невозможность назвать это чувство. Образ жены в его сознании всё чаще путался с образом Елены, и подмена эта пугала и притягивала одновременно. Он ждал её шагов в коридоре, шелеста отложенной книги, светлого пятна халата в дверном проёме — и пугался того, что ждёт. По ночам воображение рисовало то, о чём он был не в силах думать при свете.

Даже Никон Трофимович, обычно погружённый в радиостанции и политические сводки, стал замечать перемены в Сергее. Однажды поздним вечером, когда дом погрузился в тишину, дед зашёл на кухню попить воды и застал зятя за столом — с бутылкой и пустым взглядом, устремлённым в никуда.

— Ты чего не спишь? — спросил старик.

Сергей пожал плечами.

— Не спится.

— Бутылки опустошаешь одну за другой, — покачал головой Никон, скользнув взглядом по выстроившимся в углу пустым бутылкам. Сергей только сжал губы.

— Тебе бы к врачу.

— Какой врач мне поможет? — Сергей провёл ладонью по лбу, вытирая испарину, и отвернулся к окну, за которым чернела ночь.

Между ними повисло молчание — долгое и тяжёлое. Через минуту дед произнёс медленно, вкрадчиво:

— Твои глаза выдают тебя, когда ты смотришь на Лену.

Сергей замер. Хотел что-то возразить — про воспитание, про то, что всегда относился к ней уважительно, и что не помнит ни одного случая, чтобы хоть раз, хоть мысленно… Но все слова застряли в горле, и он просто кивнул, опустив голову.

— Не дури, — бросил дед и вышел.

Слова тестя не давали Сергею покоя до рассвета. Он ворочался на влажных от пота простынях, закрывал глаза и видел Елену — то склонившуюся над учебником, то у раковины с посудой, то мелькнувшую в дверном проёме в халате. Каждый взгляд, каждый случайный жест, каждое «доброе утро» теперь обретали иной смысл.

По вечерам в квартире Ставицких повторялся неизменный ритуал — ужин за общим столом, проходивший в напряжённом молчании, прерываемом лишь звяканьем вилок по тарелкам да редкими пустыми фразами. Елена всё чаще ловила на себе взгляд отчима — не отцовский, не родственный, а изучающий, будто Сергей Витальевич видел в ней не падчерицу, а замену умершей жены. Она опускала глаза, торопливо доедала и уходила к себе, но даже за закрытой дверью не могла избавиться от ощущения, что он всё ещё наблюдает за ней — через стены, через расстояние, через рушащиеся приличия осиротевшей семьи.

Это началось после того случая в ванной. Тёплый пар окутывал помещение, капли воды скользили по коже Елены, когда дверь внезапно распахнулась и пьяный, остекленевший Сергей Витальевич схватил её за плечи, припал губами к груди и прошептал имя — «Аня…» — с отчаянной, иступлённой потребностью.

Сначала Елена надеялась, что он ничего не помнит — слишком пьян был в тот вечер. Но на следующий день, когда она передавала ему чашку с чаем, его пальцы задержались на её ладони дольше необходимого. На второй день отчим остановился в дверном проёме кухни, когда она собиралась выйти, и ей пришлось протискиваться мимо, вдыхая тяжёлый запах его одеколона и ощущая его дыхание на своих волосах.

На третий день он сел рядом на диван в гостиной, хотя обычно предпочитал кресло у окна, и наклонялся непозволительно близко, разглядывая фотографии в семейном альбоме, который Елена просматривала. Его ладонь легла на спинку дивана позади неё, почти касаясь её плеч.

— Ты так похожа на неё в этом возрасте, — произнёс он, указывая на снимок, где Анна, совсем молодая, улыбалась в объектив, держа на руках маленькую Лену. — Глаза, губы — всё то же.

Его дыхание пахло мятными леденцами, которыми он пытался перебить запах выпитого. Елена отодвинулась, бормоча что-то о домашнем задании.

Когда она поднялась с дивана, то уловила его оценивающий, нездоровый взгляд на своей фигуре. Не отцовский — мужской. Он искал в ней потерянную жену.

Елена стала задерживаться в институте допоздна, засиживаясь в библиотеке над конспектами до последнего звонка. Дома закрывалась в своей комнате, выходя только в ванную или на кухню. Но даже там, стоя у плиты и помешивая суп, чувствовала, как по позвоночнику пробегает холодок — Сергей Витальевич замер в дверном проёме, наблюдая за ней с той же смесью тоски и голода во взгляде.

— Тебе помочь? — спрашивал он, делая шаг вперёд.

— Нет, спасибо, я сама, — торопливо отвечала Елена, не оборачиваясь, уставившись на кипящую кастрюлю.

Но он не уходил. Стоял позади, так близко, что она ощущала жар его тела. Пространство кухни сжималось, воздух густел.

В эти дни дед почти не покидал своей комнаты, погружённый в собственное молчаливое горе. Олег пропадал на тренировках с утра до вечера. И Елена оставалась наедине с отчимом и его растущей одержимостью.

Однажды, проходя по коридору, она мимоходом взглянула в приоткрытую дверь ванной. Сергей Витальевич стоял перед зеркалом, расчёсывая волосы. В отражении их взгляды пересеклись. Он улыбнулся — не по-отечески, а с тайным намёком, будто между ними существовало нечто общее, связанное с этим местом.

— Лена, — позвал он, — зайди на минутку.

Она сделала вид, что не услышала, и поспешила к себе, захлопнув дверь громче, чем следовало. Сердце колотилось в горле. Присела на край кровати, обхватив плечи руками.

Что происходит? Неужели нормально видеть в падчерице замену умершей жене? Может, горе помутило его рассудок? Или это всегда было в нём, просто мама, пока была жива, сдерживала?

Мысли путались. В голове звучал голос матери: «Отчим тебе не чужой. Он тебя с двенадцати лет растил. Уважай его как отца». Но как уважать человека, чей взгляд раздевает тебя? Как доверять тому, кто видит в тебе не личность, а тень умершей жены?

Елена доставала из-под матраса записную книжку матери с загадочными инициалами и суммами. Листала страницы, надеясь найти подсказку, нить, связывающую настоящее с прошлым. Возможно, мать тоже что-то замечала, что-то знала о своём муже?

Но книжка молчала. Только цифры, инициалы, короткие обрывочные записи непонятного смысла.

Это случилось в четверг вечером. Елена мыла посуду на кухне. Вода текла из крана, тарелки поблёскивали под слоем пены. На плите шумел, закипая, чайник.