Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 16)

Закрыла глаза, попыталась выровнять дыхание. Но не спалось. Уснула только перед рассветом, и сон был тревожный, наполненный смутными образами: мама в белом халате с блокнотом в руках, Сергей Витальевич, склонившийся над обнажённым телом, и незнакомка с золотистыми волосами и янтарными глазами — женщина с похорон, наблюдающая из угла с непонятной улыбкой.

Прошла неделя с тех пор, как на Кунцевском кладбище похоронили Анну Ставицкую, а в квартире на Чистых прудах всё ещё держался запах поминок — тяжёлый, сладковатый дух увядших цветов, перемешанный с едва уловимым запахом ладана. Зеркала уже освободили от чёрных тканей — Сергей Витальевич сорвал их вчера вечером после очередного спора с тестем, бросив что-то резкое о «мракобесии в советской семье».

Звонок в дверь раздался днём — коротко, по-деловому, без повторений. Отчим, сидевший на кухне с нетронутой чашкой чая, вздрогнул и расплескал чай на клеёнку. Никон Трофимович медленно поднялся из кресла, где перечитывал старые письма, и направился в прихожую, на ходу одёргивая пиджак и расправляя плечи — военная выучка, привычка десятилетий.

На пороге стоял мужчина лет тридцати, подтянутый, в хорошем сером костюме. Светло-русые волосы коротко подстрижены, лицо гладко выбрито. Серые глаза смотрели внимательно и спокойно, но с особой цепкостью, выдающей профессиональную наблюдательность.

— Капитан государственной безопасности Родионов, — представился он, показывая удостоверение в красной обложке с гербом. Документ мелькнул перед глазами Никона Трофимовича и тут же исчез во внутреннем кармане пиджака. — По поводу смерти вашей дочери, Анны Никоновны Ставицкой. Могу я войти?

Никон Трофимович молча отступил в сторону. Родионов вошёл, аккуратно вытер ноги о коврик — жест вежливости, настолько обыденный, что казался неуместным при его должности и цели визита. В прихожей капитан коротко, но внимательно оглядел фотографию Анны на стене, вешалку с верхней одеждой.

— Пройдёмте в гостиную, — сказал Никон Трофимович, и Родионов кивнул, будто ему было всё равно, где вести разговор.

В гостиной уже сидел Сергей Витальевич — успел перебраться с кухни и теперь нервно протирал очки носовым платком. При виде капитана КГБ он неловко поднялся, пряча платок в карман. Ладонь, протянутая для приветствия, заметно подрагивала.

— Сергей Витальевич Ставицкий, — представился он. — Муж... вдовец Анны Никоновны.

Родионов пожал руку — коротко, сухо, без давления.

— Присаживайтесь, — кивнул он, и в этом жесте было нечто такое, отчего муж Анны почувствовал себя не хозяином квартиры, а посетителем в чужом кабинете.

Капитан занял место во главе стола — там, где обычно сидел Никон Трофимович во время семейных застолий. Достал из тонкого портфеля папку в казённой серой обложке и рабочую тетрадь в коричневом переплёте, аккуратно положил перед собой шариковую ручку. Каждое движение — точное, выверенное, доведённое до автоматизма.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов, — сказал он, раскрывая тетрадь. — Чисто формальных. Для закрытия дела.

Никон Трофимович сел напротив, сложив ладони на столе — спокойно, основательно. Сергей Витальевич примостился сбоку, нервно поправляя оправу, которая и без того сидела ровно.

— Какие могут быть вопросы? — Никон Трофимович приподнял подбородок. — Причина смерти установлена — сердечная недостаточность. На похоронах присутствовал представитель министерства. Все документы оформлены.

Родионов коротко кивнул:

— Совершенно верно. Но в силу особого статуса лечебного учреждения, где работала ваша дочь, и характера её работы, требуется дополнительная проверка. Стандартная процедура, ничего необычного.

Он раскрыл папку, пролистал несколько страниц — неторопливо, будто выигрывая время.

— Анна Никоновна работала в режимном отделении 4-го управления Министерства здравоохранения, верно?

— Да, — кивнул Никон Трофимович. — Врачом-терапевтом высшей категории.

— И как давно она там работала?

— Пятнадцать лет, — снова ответил старик. — С шестидесятого года.

— А до этого?

— Интернатура в Первом медицинском, потом ординатура там же.

Родионов записывал, хотя вся эта информация, несомненно, была в его досье. Почерк мелкий, буквы одинакового наклона. Ручку он держал слишком крепко — фаланги побелели от напряжения. Единственная деталь, выдававшая, что капитан не так спокоен, каким хочет казаться.

— Расскажите, пожалуйста, о круге общения Анны Никоновны, — попросил он, переводя глаза с Никона Трофимовича на Сергея Витальевича. — С кем она общалась помимо коллег? Были ли у неё близкие подруги? Может быть, встречи с кем-то, кого вы не знали?

Вдовец поёжился.

— У моей жены почти не оставалось времени на общение вне работы, — сказал он, сжимая и разжимая пальцы на коленях. — График был плотный, часто ночные дежурства. Иногда она встречалась с бывшими однокурсницами — Варварой Петровной, Зинаидой... не помню отчества. Они давно не практикуют, одна работает в администрации поликлиники, другая — в аптечном управлении. И была ещё Нина Архипова, медсестра из их отделения. Иногда заходила к нам домой.

— А кто-нибудь... неожиданный? — Родионов чуть подался вперёд. — Может быть, кто-то звонил Анне Никоновне домой? Незнакомые вам люди? Или она сама кому-то звонила, но не говорила, кому именно?

— За женой следить не принято, — сухо заметил Никон Трофимович, бросив косой взгляд на зятя.

Сергей Витальевич неловко поправил галстук.

— Иногда ей звонили по работе. Но я никогда не спрашивал, кто именно. Если нужно было срочно в больницу — она ехала. Я всегда считал, что у врачей — своя этика, свои правила. Не вмешивался.

Родионов продолжал писать. Перевернул страницу, и Никон Трофимович заметил, что на предыдущем листе уже есть записи — подготовительные, сделанные до визита.

— А не замечали ли вы каких-либо изменений в поведении Анны Никоновны в последние... скажем, месяцы перед смертью? Может быть, она была встревожена, обеспокоена? Или, напротив, казалась особенно довольной чем-то?

Никон Трофимович и Сергей Витальевич переглянулись — коротко, но достаточно, чтобы Родионов уловил этот безмолвный обмен взглядами.

— Аня всегда была сдержанной, — произнёс Сергей. — Не привыкла делиться проблемами. Но в последнее время она действительно казалась... напряжённой. Я списывал на усталость. Круги под глазами, плохой сон.

— И вы не спрашивали, в чём дело?

— Спрашивал, конечно, — Сергей Витальевич снял очки и снова принялся протирать стёкла, хотя они и так были чистыми. — Она отвечала, что просто устала, что на работе аврал, что нужно больше отдыхать. Обычные отговорки.

Родионов сделал пометку. Рука на мгновение замерла над бумагой, потом продолжила движение — с бо́льшим нажимом.

— А вам не показалось странным, — он поднял глаза и посмотрел в упор на Сергея Витальевича, — что женщина сорока лет, без предшествующих сердечных заболеваний, внезапно умирает от разрыва миокарда? Без предварительных симптомов?

Муж Анны побледнел и отвернулся:

— Я... я не медик. Врачи сказали — такое бывает. Особенно при чрезмерных нагрузках. А у Анны был тяжёлый график, стрессы...

— Никаких предварительных симптомов, — вмешался Никон Трофимович, глядя прямо на капитана, — кроме тех, о которых уже сказал мой зять. Бессонница, раздражительность. Иногда головные боли, она принимала анальгин. Ничего, что указывало бы на проблемы с сердцем.

Родионов воспринял это без видимой реакции. Перевернул ещё одну страницу, но писать не стал. Вместо этого достал из папки фотографию — чёрно-белый снимок Анны в белом халате, стоящей у входа в какое-то здание. Рядом — невысокий полный мужчина в костюме и шляпе.

— Вам знаком этот человек? — капитан указал на мужчину.

Сергей Витальевич наклонился к фотографии, близоруко щурясь.

— Нет. Никогда его не видел.

Никон Трофимович не стал наклоняться — его зрение, несмотря на возраст, оставалось острым.

— Это Кулагин, — сказал он. — Заместитель министра среднего машиностроения. Мы пересекались в шестидесятых на партактивах.

Родионов убрал фотографию обратно в папку, не выказав ни удивления, ни иной реакции.

— А вам известно, что товарищ Кулагин был пациентом вашей дочери? — поинтересовался он.

— Нет, — отозвался Никон Трофимович. — Аня никогда не говорила о своих пациентах. Врачебная этика. И, полагаю, режим секретности.

— Понимаю, — кивнул Родионов.

Он замолчал, перелистывая документы. В комнате повисло молчание — слышалось только шуршание бумаги. Сергей Витальевич беспокойно ёрзал на стуле, бросая косые взгляды то на капитана, то на тестя. Никон Трофимович сидел неподвижно, с выражением сдержанного достоинства на лице, хотя желваки на скулах периодически вздрагивали.

— А были ли у Анны Никоновны какие-то... особые обязанности в больнице? — продолжил Родионов. — Помимо обычных осмотров и лечения?

— Какие, например? — насторожился Никон Трофимович.

— Ну, не знаю... — капитан пожал плечами с деланным безразличием. — Может быть, она участвовала в каких-то специальных программах? Исследованиях? Вела особых пациентов? Работала с иностранными специалистами?

— Насколько мне известно, — медленно произнёс Никон Трофимович, делая паузы между словами, — Аня была обычным врачом-терапевтом. Да, она работала в режимном отделении, где лечили высокопоставленных товарищей. Но не более того.