Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 15)

Глава 5. Записная книжка

Елена лежала в темноте, вслушиваясь в тишину квартиры — ненадёжную, готовую рассыпаться от любого звука. За стеной, в родительской спальне, слышались то всхлипы, то невнятное бормотание отчима. Ночное безмолвие усиливало их, делало отчётливее, и от этого по коже пробегал озноб, а сердце колотилось быстрее.

Пять дней без мамы, пять ночей в этой квартире, где каждый предмет напоминал о ней: расчёска с несколькими тёмными волосками на туалетном столике, недочитанная книга на подоконнике, чашка с застывшими следами помады, которую Елена всё не решалась вымыть. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди, пытаясь сжаться, спрятаться от всего. Простыня скомкалась, мешала, раздражала кожу. Подушка казалась то слишком мягкой, то чересчур жёсткой — никак не удавалось найти правильное положение для головы.

За стеной снова что-то упало, потом раздался глухой удар — кулаком по столу или по стене. Елена зажмурилась, темнота за закрытыми веками стала ещё гуще. И в этой черноте возникло вчерашнее: белая кафельная стена ванной, запотевшее зеркало, капли воды на плечах и внезапно распахнувшаяся дверь. Сергей Витальевич на пороге, с неподвижным, ничего не видящим взглядом и этим невозможным шёпотом: «Аня!..»

Горячий пар заполнял ванную. Тело ещё хранило расслабленность после долгого душа — первых минут уединения и покоя после похорон. Капли воды стекали по плечам, по спине, оставляя влажные дорожки на коже, и вдруг — скрип двери, холодный воздух из коридора, размытый силуэт в проёме. Секунда оцепенения, неверия, что это происходит.

Сергей Витальевич с потухшим взглядом и трясущимися ладонями. Густой запах перегара. И одно-единственное слово: «Аня». Не её имя — имя матери. Елена помнила, как замерла, не в силах пошевелиться, скованная стыдом и шоком, когда отчим шагнул вперёд, схватил мокрое тело, притянул к себе. Пуговицы на его рубашке царапнули обнажённую кожу. Руки, обхватившие её плечи, оказались неожиданно сильными для человека, которого она всегда считала мягким и неуверенным.

— Аня… — снова прошептал он, и горячее дыхание коснулось шеи.

А потом — то, что Елена пыталась забыть, но что возвращалось снова и снова, особенно в предрассветные часы. Губы Сергея Витальевича, прижавшиеся к её груди. Язык, скользнувший по соску. И — самое страшное, самое постыдное — мгновенная, непрошеная реакция тела: затвердевший сосок, жар внизу живота, дрожь по позвоночнику.

Елена перевернулась на другой бок, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Тело отреагировало тогда помимо воли — на прикосновение мужчины. Не отчима — просто мужчины. Чистая физиология, инстинкт, тепло другого человеческого тела после стольких дней потери.

— Дядя Серёжа, что вы делаете?! Вы с ума сошли? — её голос прозвучал пронзительно, почти детским криком. Отчим замер, будто очнулся. В глазах мелькнуло понимание, ужас, стыд. Отшатнулся, отступил на шаг, другой, третий, пока не упёрся спиной в раковину.

— Господи, Лена... я не... я думал...

Он выскочил из ванной, пошатываясь и хватаясь за дверной косяк. Елена осталась стоять с дрожащими руками. Услышала, как хлопнула дверь спальни. Только тогда смогла двигаться — кое-как натянула халат на мокрое тело, бросилась прочь из ванной, заперлась в комнате, сползла по двери на пол и просидела так час или два, обхватив колени руками.

Елена поднесла ладонь к груди. Кончики пальцев коснулись места, где всё ещё ощущался след его прикосновения. Дрожь прошла по телу снова, но не от отвращения — скорее, наоборот, и от этого было ещё хуже. Стыд за собственные желания жёг щёки в темноте.

Глубокая ночь. За окном изредка проезжали машины, бросая на потолок ползущие полосы света. Во дворе кто-то пьяно выкрикивал имя, пытаясь докричаться до закрытых окон. Обычные звуки ночной Москвы, знакомые с детства, теперь казались чужими, враждебными, принадлежащими миру, от которого Елена была отрезана.

После случая в ванной они с отчимом почти не разговаривали. Он избегал смотреть на неё за завтраком, она уходила в институт раньше обычного. Олег, погружённый в собственное горе, ничего не замечал. Дед большую часть времени проводил у себя, с фотографией дочери на столе и блокнотом, в который записывал что-то мелким, убористым почерком.

Елена села на кровати, включила настольную лампу. Жёлтый свет выхватил из темноты книжные полки, стопку конспектов на столе, платье, небрежно брошенное на стул. Обычная комната обычной студентки — только теперь эта обычность казалась фальшивой, наигранной.

Вчера, когда никого не было дома — Сергей Витальевич на работе, Олег на тренировке, дед у старого сослуживца — она сделала то, о чём думала с первого дня после похорон. Вошла в спальню матери и отчима, решительно подошла к шкафу и открыла дверцу.

Одежда матери всё ещё висела на плечиках — строгие костюмы, платья, блузки. Всё аккуратно отглажено, развешано по цвету. На нижней полке — обувь: чёрные туфли на низком каблуке для работы, парадные лодочки с металлической пряжкой, зимние сапоги. А в самом низу — выдвижной ящик, который Елена никогда раньше не открывала.

Она присела на корточки, потянула за ручку. Ящик открылся с тихим скрипом. Внутри — аккуратно сложенное бельё, но не то, что мама обычно носила дома. Не хлопковые трусы и бюстгальтеры советского производства из ГУМа. Здесь лежали шёлковые комбинации с кружевами, тончайшие чулки, бюстгальтеры нежных пастельных оттенков. Французское, решила Елена, осторожно касаясь мягкой ткани. Настоящее французское бельё, которое не купишь ни в одном магазине СССР — такое привозят дипломаты, журналисты, специалисты, работающие за границей.

Откуда оно у мамы? Никто в семье не ездил за рубеж. Сергей Витальевич был выездным, но только в страны соцлагеря. Дед давно не служил. И мама работала врачом в режимном отделении — без выездов и контактов с иностранцами.

Елена аккуратно отодвинула стопку белья. Под ним обнаружилась плоская коробочка из тёмно-синего бархата. Внутри — флакон духов с узнаваемой этикеткой «Chanel № 5», настоящих, не подделка из комиссионки. Рядом — маленькая хрустальная шкатулка с жемчужными серьгами. И ещё свёрток в шёлковом платке.

Развернула платок и замерла. На ладони лежала записная книжка в кожаном переплёте, с золотым тиснением в углу: инициалы «А.С.» — Анна Ставицкая. Первая страница — чистая. Перелистнула ещё несколько и наткнулась на столбцы цифр. Телефонные номера, десятки номеров, некоторые с пометками: инициалы, короткие, непонятные обозначения. В.К. — К1. Н.Т. — К3, спец. А.Щ. — только четверг.

Елена водила пальцем по строчкам, пытаясь понять, что означают пометки. Это были не пациенты — мама никогда не приносила сведения с работы домой и не записывала контакты больных в личный блокнот. Не друзья семьи — всех близких знакомых Елена знала, и их было немного. Кто же эти люди? И почему мама хранила их номера втайне, спрятав на самом дне ящика, под слоями белья?

Последние страницы были заполнены цифрами — колонки, суммы, даты. Мамин почерк, такой знакомый, аккуратный, но записи совершенно непонятные: «25.01.75 — 350 р.»; «12.02.75 — 400 р. + французское.»; «03.03.75 — отказ, переадресация К.Л.»

Елену пробрал озноб. Она чувствовала: в её руках — нечто важное, связанное с внезапной смертью матери. Нечто, чего ей знать не полагалось.

Она аккуратно завернула находку обратно в платок, задвинула ящик и вышла из спальни, прижимая свёрток к груди. В своей комнате ещё раз пролистала, вглядываясь в цифры и инициалы, пытаясь расшифровать мамины пометки. Потом решительно подняла матрас и засунула блокнот в щель между ним и сеткой кровати. Пусть полежит, пока не станет ясно, что делать дальше.

Теперь, лёжа без сна глубокой ночью, Елена снова думала о находке. О маминых секретах. О Сергее Витальевиче, которого считала скучным, предсказуемым, порядочным преподавателем марксизма-ленинизма — и который оказался способен на то, что произошло в ванной. О собственном теле, отозвавшемся на неправильное, запретное прикосновение.

За стеной снова раздались тяжёлые шаги. Дверь родительской спальни открылась — Елена услышала скрип петель. Шаги по передней, ближе, ближе к её комнате. Сердце подскочило к горлу. Идёт к ней? Сейчас, ночью? В полубреду от выпитого?

Шаги прошли мимо, в сторону кухни. Звякнула посуда, полилась вода. Через несколько минут — обратно, к спальне. Дверь закрылась. Елена выдохнула — даже не заметила, что всё это время сидела, вжавшись в спинку кровати, стиснув колени.

Нужно было разобраться. Понять, что случилось с мамой на самом деле. Узнать, чьи номера записаны в кожаном блокноте. Выяснить, откуда у скромного врача 4-го управления французское бельё и настоящие духи «Шанель». И, может быть, самое трудное — понять, что делать со своими чувствами к отчиму, с этой смесью отвращения, жалости и неуместного, постыдного возбуждения, которое поднималось при воспоминании о его губах на её коже.

Елена легла, натянула одеяло до подбородка, хотя в комнате было тепло. Завтра она начнёт распутывать всё это — а сейчас нужно хоть немного поспать. Завтра занятия в институте, нормальная жизнь, которая должна продолжаться, несмотря ни на что.