Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 18)

— Нет, ничего такого, — солгала она, сама удивляясь тому, как легко ложь сорвалась с губ. — Мама не вела дневников. Мало писала вообще. Только поздравительные открытки иногда.

Пауза на том конце провода, затем Родионов продолжил — и голос стал чуть напряжённее:

— А может быть, записи профессионального характера? Истории болезней? Списки лекарств? Номера телефонов?

Елена закусила губу. Она точно знала — нельзя говорить о маминой тайне. Нельзя выдавать последний её секрет.

— Нет, — голос звучал почти естественно. — Мама никогда не приносила рабочие документы домой.

— Да, конечно, вы говорили… — согласился Родионов, и Елене послышалось разочарование. — А может быть, вы просто ещё не всё просмотрели? В шкафах, в ящиках стола...

— Я уже всё проверила, — твёрдо сказала Елена. — Мы с дедом готовили документы для нотариуса. Свидетельство о смерти, паспорт, трудовая книжка... Перебрали все вещи. Никаких записей, никаких дневников.

На этот раз молчание в телефоне длилось дольше. Елена закрыла глаза, готовясь к следующему вопросу.

— Понимаю, — наконец произнёс Родионов, и голос снова смягчился. — Простите, что побеспокоил. Ещё раз примите соболезнования.

— Спасибо, — просто ответила Елена.

— До свидания, Елена Сергеевна, — попрощался капитан после короткой паузы — будто хотел сказать что-то ещё, но передумал.

— До свидания, — она положила трубку.

Стояла у телефона, глядя на красный след от провода на пальце. Только что она солгала сотруднику КГБ. Намеренно. Сознательно. Ощущение было странным — будто она перешагнула через что-то, отделявшее прежнюю, правильную жизнь от новой — незнакомой, опасной.

— Кто это был? — окликнул её Сергей Витальевич, так и стоящий у двери кухни.

— Тот капитан, который приходил днём, — Елена обернулась к отчиму, удивляясь спокойствию собственного голоса. — Спрашивал про мамины бумаги.

— И что ты ответила? — в лице Сергея мелькнула тревога.

— Что никаких бумаг нет, — она пожала плечами. — А что я должна была ответить?

Сергей Витальевич кивнул.

— Правильно. Так и надо. Нечего им... — он не закончил. — Пойду чай поставлю. Тебе налить?

— Нет, спасибо. Я спать пойду.

Елена вернулась к себе, плотно закрыв дверь. Прислушалась — шаги отчима удалились на кухню, звякнула посуда, полилась вода. Убедившись, что никто не идёт следом, быстро подняла матрас и достала шёлковый свёрток.

Села на кровать, развернула. Кожаный переплёт маминого блокнота поблёскивал в свете настольной лампы. Золотое тиснение — «А.С.» Елена провела кончиками пальцев по инициалам, ощущая рельеф, и на мгновение почувствовала близость к матери — острую, почти физическую. Вещь, которую мама держала в ладонях, прятала, которой дорожила.

Открыла, снова всматриваясь в записи. Цифры, инициалы, даты, непонятные пометки. Что они означали? Кто эти люди? И почему мама вела такие записи?

Почему капитан КГБ так настойчиво их искал? Что в них такого? И правильно ли она поступила, скрыв находку?

Елена не знала ответов. Но знала одно — эта записная книжка была единственной нитью к маминой тайне. Отдавать её она не собиралась — ни Сергею Витальевичу, ни деду, ни тем более капитану с пристальными серыми глазами, который смотрел на неё так, будто видел не её, а кого-то другого.

Завернула находку обратно в платок, вернула под матрас. Легла, не раздеваясь, поверх покрывала и закрыла глаза. За окном ветер раскачивал голые ветви деревьев, и тени скользили по потолку — беспокойно, бесшумно.

Глава 6. Персонал для избранных

В небольшом кабинете в здании КГБ на площади Дзержинского было сухо и жарко. Хотя зимние морозы миновали, отопление продолжало работать вовсю, и воздух в помещении давно пересох. Степан Родионов дёрнул узел галстука вниз, расстегнул пуговицу на воротнике. Серая папка с грифом «Для служебного пользования» лежала перед ним — вся жизнь и смерть Анны Никоновны Ставицкой, разложенная по цифрам, чекам и денежным переводам.

Степан методично переворачивал страницы, сравнивая официальные документы с результатами негласной проверки. Заработная плата — сто восемьдесят рублей в месяц. Немало для врача, но и не богатство. На такие деньги можно было жить достойно, но без излишеств: квартплата, продукты, одежда, немного откладывать. Стандартная жизнь медицинского работника высшей категории.

Но рядом лежали другие документы. Чеки из «Берёзки» на заграничную косметику — «Диор», «Шанель», «Нина Риччи». Такси — три-четыре раза в неделю, в то время как большинство граждан садились в такси лишь в крайнем случае. Квитанция из ателье индивидуального пошива: комплекты по сто двадцать рублей за штуку. На одну только одежду уходило больше половины официального заработка.

Родионов достал из ящика стола линованную тетрадь и аккуратным, ровным почерком выписал цифры в столбик. Доходы — расходы. Две ровные колонки, между которыми не сходились никакие концы.

— Откуда деньги, товарищ Ставицкая? — пробормотал он, постукивая карандашом по столу. — На что вы жили?

Перед ним лежала ещё одна выписка — из сберегательной кассы. На имя Ставицкой А. Н. был открыт вклад, на который каждые две-три недели поступали суммы от ста до четырёхсот рублей наличными. Без указания источника. Без документальных подтверждений. Просто наличные, принесённые в сберкассу, судя по подписям в квитанциях, самой Анной Никоновной.

Капитан взял последний лист из стопки — показания Антонины Петровны Ковалёвой, соседки с нижнего этажа. «Анна Никоновна всегда хорошо одевалась, — сообщала соседка. — По-заграничному. Духи от неё такие шли, что, как пройдёт, в подъезде ещё час потом пахло. А шуба у неё была — настоящий песец. Такую в наших магазинах не купишь, разве что из-под полы у спекулянтов, но это ж сколько стоит! Моему мужу, полковнику в отставке, и то не по карману такая».

Карандаш в ладони Степана двигался быстрее, выстукивая нервную дробь. Дело было открыто по факту подозрительных смертей врачей 4-го управления Минздрава — молодых, здоровых женщин, у которых внезапно останавливалось сердце. Поначалу всё укладывалось в привычную рамку: спекуляция, незаконные доходы, возможно, хищение медикаментов. Обычное уголовное дело с чётко прописанными статьями. Но чем глубже он копал, тем меньше факты складывались в простую схему.

Следователь встал, прошёлся по тесному кабинету, разминая затёкшие плечи. На стене висел портрет Дзержинского — строгий профиль, холодный взор. Каждый раз, останавливаясь перед этим портретом, Степан испытывал восхищение и смутную тревогу. Основатель ЧК не знал компромиссов. А ему, Родионову, предстояло найти компромисс между верностью долгу и человеческой порядочностью.

Он вернулся к столу, собрал бумаги в папку и захлопнул её. Нужны были не документы, а живые свидетели — люди, знавшие Анну Ставицкую не по финансовым отчётам, а по реальной жизни. И он точно знал, куда направится утром.

Больница 4-го управления Минздрава встретила Родионова сверкающим вестибюлем и больничным запахом — хлорка, лекарства и та особенная стерильность, какая бывает только в медицинских учреждениях высшего класса. Здесь лечились члены правительства, генералы, дипломаты высшего ранга, деятели культуры, входившие в номенклатурную обойму. Здесь же когда-то работала Анна Ставицкая — врач-терапевт высшей категории, допущенный к высокопоставленным пациентам.

Степан предъявил удостоверение дежурной медсестре, и та сразу напряглась — в лице появились испуг и настороженность.

— Мне нужно побеседовать с коллегами Анны Никоновны Ставицкой, — сказал он, убирая красную книжечку во внутренний карман пиджака. — По поводу её гибели.

— Я... Я должна доложить главврачу, — промямлила медсестра, нервно теребя уголок накрахмаленного халата.

— Докладывайте, — спокойно кивнул Родионов. — Я подожду.

Пока женщина торопливо набирала номер внутреннего телефона, Степан осматривал вестибюль. Кафельный пол отполирован до блеска, кожаные кресла вместо обычных больничных скамеек, на стенах — картины советских художников, изображающие счастливую жизнь народа. Всё чрезмерно лощёное, чрезмерно благополучное, чрезмерно ненастоящее.

Вскоре к нему спустился заместитель главного врача — сухощавый мужчина средних лет с профессорской бородкой и цепким, оценивающим прищуром из-под густых бровей.

— Вишневский Аркадий Семёнович, — представился он, протянув ладонь. — Чем могу помочь органам государственной безопасности?

Родионов пожал протянутую руку — пожатие крепкое, но формальное, отработанное.

— Мне нужна информация о вашем бывшем сотруднике, Ставицкой Анне Никоновне, — сказал Степан, внимательно наблюдая за реакцией собеседника.

Вишневский на мгновение напрягся, но быстро справился с собой.

— Печальный случай. Потеря для нашего коллектива. Анна Никоновна была отличным специалистом. Увы, сердце... с этим не шутят.

— Но она была медиком, — заметил капитан. — Разве не должна была заметить симптомы?

Вишневский сделал неопределённый жест рукой:

— Сапожник без сапог, знаете ли. Врачи часто пренебрегают собственным здоровьем. Да и потом, инфаркт может случиться внезапно, без предварительных признаков. Особенно при таком напряжённом графике.

— Вот об этом графике я и хотел поговорить, — Степан достал из кармана блокнот. — Мне нужны сведения о её рабочем расписании за последние полгода. Особенно график ночных дежурств.