Алексей Небоходов – Шоу Бомбацио (страница 6)

Алина стояла босиком у кухонной ниши, прислонившись бедром к столешнице. Ковёр был холодным, и этот холод казался новым, чужим, хотя она ходила по нему каждое утро уже третий год. Чайник Russell Hobbs стоял на месте, белый, с серым налётом накипи на стенках, но она не включала его. Не клала пакетик в кружку — кружки не было. Не подносила ладони к горячему фарфору, грея их. Сама привычная последовательность утра рассыпалась вместе с красными буквами, продолжающими лежать на полу, и в образовавшейся пустоте Алина не знала, куда себя деть, — как после долгой болезни, когда мышцы помнят движения, но не помнят зачем.

Взгляд возвращался к окну. Тонкая штора не закрывала ничего — через неё просвечивала Доггетт-роуд, припаркованные машины вдоль тротуара, тёмно-красный кирпич дома напротив, на котором висела табличка с номером сорок два. Ещё вчера это был просто дом через дорогу, одно из тридцати с лишним одинаковых зданий, мимо которых проходишь не глядя. Сейчас Алина стояла и смотрела на его окна с тем неподвижным, тяжёлым вниманием, с каким смотрят на закрытую дверь, за которой кто-то есть. Стекло возвращало ей собственное отражение: впавшие щёки, тёмные круги под глазами, волосы стянуты в небрежный узел — лицо без привычной брони, без утреннего ритуала, который сделал бы его нейтральным. Лицо человека, которого вчера вечером раздели перед двадцатью миллионами зрителей, не прикоснувшись к нему ни разу.

На лестнице раздались шаги.

Алина услышала их раньше стука — тяжёлые, с протяжным скрипом деревянных ступеней, которые отзывались на каждый шаг, как больной сустав. Шли двое. Первый — неторопливо, ровно, с уверенностью человека, которому некуда спешить. Второй — коротко и ритмично, не задерживаясь ни на одной ступени. Энергосберегающая лампочка на площадке наверняка ещё не загорелась — она разгоралась тридцать секунд, — и они поднимались почти в темноте, сквозь запах сырой штукатурки и жареной рыбы из квартиры А, мимо влажного пузыря на потолке, мимо почтовых ящиков с отломанной дверцей. Они шли по её лестнице так, будто проходили по ней не впервые, и что-то в этой лёгкости было хуже любой угрозы.

Три удара в дверь. Не звонок — домофон в квартире В срабатывал через раз, и они это знали, — а именно стук, деловой, троекратный, стук тех, кто рассчитывает застать тебя дома, потому что знает: идти тебе некуда. Алина замерла у столешницы. Стук повторился — уже громче.

Она подошла к двери и взялась за ручку. Металл был холодным. За дверью — негромкий шелест ткани и спокойный, уверенный вдох, какой слышишь от того, кто привык начинать разговор без разогрева.

Алина открыла.

В дверном проёме стояла женщина лет сорока, невысокая, в приталенном костюме мягкого, приглушённого тона — из тех, что не бросаются в глаза и при этом стоят больше, чем месячная аренда этой квартиры. Волосы уложены аккуратно, но без жёсткости, лицо открытое, располагающее, с глазами, которые удерживали зрительный контакт ровно столько, чтобы казалось — она на твоей стороне. Улыбка не выглядела формальной — она выглядела так, будто управляла температурой в комнате, делая воздух вокруг себя на полградуса теплее. За ней, чуть позади, стоял мужчина — высокий, худой или, скорее, поджарый, из тех, кто забывает поесть, когда горит дедлайн. Лет пятьдесят, короткие седые волосы, очки в тонкой проволочной оправе. Лицо не выражало ничего, кроме привычного лёгкого нетерпения — он словно жил на две минуты впереди всего, что его окружало.

— Виктория Шоу, — сказала женщина голосом, который был ровным и почти домашним, как будто она называла не должность, а причину, по которой зашла в гости к соседке. — Продюсер Шоу Бомбацио.

Ответа она не ждала. Шагнула в прихожую, сняла пальто и, не оглядываясь, повесила его на крючок у двери — на тот самый крючок, где раньше висела кружка Keep Calm, пока Морин не перевесила её над кухонной нишей. Пальцы мягко провели по шероховатой подкладке. Потом продюсер повернулась к Алине и слегка кивнула — не вежливо, а так, как ставят точку перед тем, как начать говорить по-настоящему.

Мужчина вошёл следом, уже доставая телефон.

— Малкольм Прайс, — бросил он небрежно.

Взгляд за стёклами очков обежал комнату: продавленное кресло у окна, стопку блокнотов под столом, ThinkPad с треснувшим углом, пятно от чая на ковре, разбитую чашку с красными буквами у ножки стола. Он отметил всё это так, как отмечают дефекты в арендованном помещении — без осуждения, без сочувствия, просто фиксируя одно за другим. Не разуваясь, прошёл к окну, положил пластиковую папку на край стола рядом с ноутбуком и набрал номер, деликатно отвернувшись к стеклу, — и сразу заговорил: ни одной интонации, ни одного лишнего слова, только ровный, глухой поток цифр, пунктов и пауз, которые больше всего напоминали работу счётной машины, переводящей человеческую жизнь в строки договора.

Виктория Шоу тем временем миновала крохотный коридор и оказалась на кухне. Двигалась она легко, неторопливо, ни на секунду не теряя ощущения, что всё вокруг ей уже знакомо, — и в этой неторопливости было что-то давящее, чего Алина не сумела бы назвать, но чувствовала кожей. Продюсер быстро оглядела полку, нашла пачку Yorkshire Tea, взяла чайник, наполнила водой и щёлкнула кнопкой, не спросив разрешения.

Чужая кухня её не смущала, наоборот — вызывала ту особую энергию, какая появляется, когда привыкаешь располагаться в чужих домах, как в собственных.

— Я сделаю нам чай, — проговорила она, обернувшись, и улыбнулась так, будто этим жестом намеревалась объяснить всё происходящее.

Чайник зашумел, наполняя двадцать пять квадратных метров единственным тёплым звуком. Виктория нашла две кружки в сушилке над раковиной — белую и вторую, с полустёртым логотипом Costa Coffee, когда-то оранжевым, теперь почти призрачным. Сахар поставила на стол, не добавив ни в одну чашку, — жест, рассчитанный не на вкус, а на то, чтобы хозяйка не почувствовала себя обойдённой в собственном доме.

Продюсер села напротив Алины за узкий кухонный стол и поставила перед ней кружку с Costa Coffee, а белую взяла себе. Чай внутри был бледным, заваренным скорее не для вкуса, а для того, чтобы занять чашкой руки, пока беседа набирает обороты. Алина коснулась ладонями фарфора, но не ощутила ни тепла, ни текстуры, — руки были чужими, как и всё остальное этим утром, которое больше не принадлежало ей.

Несколько секунд они молчали. Затем гостья отпила чай, едва заметно сморщившись, и тут же улыбнулась, словно желая загладить промашку.

— Я рада, что мы не застали тебя врасплох, — сказала она, не отводя взгляда. Голос был низким и спокойным, неторопливым даже сейчас — голос, за которым самые скверные новости звучат мягко, почти по-домашнему. — Начну с главного. Ты уже в шоу, Алина. Просто пока без гонорара и без права голоса. Письмо прочитано вчера вечером. Тебя уже знает вся страна.

Она сделала паузу — короткую, рассчитанную, достаточную, чтобы слова осели, а у собеседника пропало ощущение, что возражать ещё можно. Потом продолжила тем же ровным тоном, не повышая и не понижая, с той же заботливостью, с какой медсестра объясняет, куда идти на процедуру:

— Тридцать дней в закрытом городке. Камеры везде — в спальне, в душе, на улице. Прямой эфир, без монтажа. Семь участников-мужчин. У каждого на запястье браслет, который считывает пульс, температуру, потоотделение — в реальном времени. Зрители видят всё. Победитель — тот, с кем ты достигнешь десяти и более оргазмов за один контакт. Браслет фиксирует сам, обмануть его невозможно.

Продюсер чуть повернула чашку на столе — точным, привычным движением, каким поправляют чужую вещь, когда любое пространство давно ощущается своим.

— Ты сама решаешь, с кем и когда. Или ни с кем. Миллион твой в любом случае. Победитель тоже получает миллион, — она чуть наклонила голову, проверяя, всё ли дошло. — Мы в этом вместе, ты и я. Но это не переговоры, Алина. Это условия.

Последнее слово повисло между ними. Алина слышала каждую фразу, но ни одна не задела сознание — они проходили мимо, оседая где-то в теле, ниже рёбер, тяжестью, которую она пока не умела назвать и не знала, куда деть.

Виктория скользнула глазами по Алине, потом обвела взглядом убогую обстановку студии. Ничего не сказала, но что-то едва заметно сместилось в её лице — так сужаются зрачки, когда замечаешь чужую слабость и молча решаешь её запомнить.

— Я понимаю, как это звучит, — голос стал ещё тише, Виктория опустила локти на стол, сократив расстояние между ними до интимного, и Алина поймала себя на том, что подалась навстречу, хотя не хотела. — Но ты ведь сама видела, как это работает. Вчера твой роман был на Amazon — двадцать скачиваний, тишина. С сегодняшнего утра — восемьдесят пять. И это только начало. Я уже говорила с нашим издательским партнёром: они готовы напечатать тираж в твёрдой обложке. Говорят, уйдёт с полок в первую неделю.

Двадцать скачиваний. Алина знала эту цифру наизусть — пересчитывала иногда, не потому что ждала новых, а потому что хотела убедиться, что старые не исчезли. И вот эта женщина в костюме за тысячу фунтов произносит её вслух, за кухонным столом с двумя кружками бледного чая. Произносит спокойно, участливо, безошибочно находя больное место и надавливая на него ровно с той силой, от которой не вскрикнешь, но вздрогнешь изнутри. Алина почувствовала, как что-то внутри дрогнуло и сдвинулось — не разум, не воля, а что-то старше и проще, то, что годами ждало, что кто-нибудь скажет: тебя заметили.