Алексей Небоходов – Шоу Бомбацио (страница 4)

В Бирмингеме у них была своя жизнь: гречка, борщ, русский магазин на Слейд-роуд, церковные знакомства и группы WhatsApp, где новости из общины разносились быстрее любого канала. В такие минуты Алина не знала, чего в ней больше — уважения к ним или жалости.

Автобус затормозил на Льюишем-Хай-стрит. Пассажиры у выхода поднялись неохотно — не потому что удобно устроились, а потому что снаружи пекло. Алина проверила сумку, телефон, ключи — всегда делала это аккуратно, точно боялась стать кому-то заметной одним неловким жестом.

У выхода из автобуса пахло разогретым асфальтом. Она шагнула вниз, и солнце сразу ударило в плечи. Двери сложились за спиной с глухим шипением, даблдекер уполз дальше, оставив после себя душную волну выхлопа.

Льюишем-Хай-стрит в утренние часы выглядела так, как выглядит всегда: Primark с выцветшими плакатами, Poundland, McDonald's, десятки мелких независимых магазинов вдоль длинного пешеходного коридора. Курильщики у дверей щурились от солнца, хозяева выставляли картонные ящики на тротуар. Пятна от жвачки на раскалённом тротуаре, чья-то брошенная бутылка из-под Lucozade у стены. Во всём этом была здешняя английская неторопливость, которую жара делала ещё более вялой.

Owl & Crescent Books располагался между благотворительным Cancer Research и турецкой парикмахерской — узкий фасад с деревянной вывеской, на которой золотые буквы «Owl & Crescent Books — est. 1987» местами облупились до тёмного дерева. В единственной витрине лежали книги с рукописными рекомендательными карточками, а у двери — столик со скидками: стопки по фунту, по два и по три, подписанные почерком Морин.

Латунный колокольчик над дверью не звонил, а дребезжал — тревожно и виновато, как будто извинялся за каждого входящего. Внутри, после яркого утра, было сумрачно. Тонкие полосы света из единственного высокого окна ложились на тёмный деревянный пол, отполированный до гладкости по дорожке между дверью и прилавком, а всё остальное терялось в мягкой желтизне настольных ламп на стеллажах. На задней стене тикали часы. Уличный шум с Хай-стрит проникал сквозь витринное стекло: автобусы, рыночные торговцы, отдалённый стук автоматической двери в Primark.

Запах здесь стоял многослойный и неизменный: старая бумага, засохший переплётный клей и тонкий, чуть подгоревший аромат Nescafé из автомата в углу, где стояли порционные капсулы молока — никогда не свежего. В тёплые дни к этому примешивался сухой, пыльный дух нагретых корешков, а в дождливые — запах мокрой одежды тех, кто забегал укрыться с улицы.

Морин сидела в потёртом кресле за полкой с краеведческими изданиями, наполовину скрытая от входа. Очки на кончике носа, чашка чая и Daily Telegraph под рукой — каждое утро начиналось с изучения колонок с объявлениями, дежурных жалоб и обязательного сканирования некрологов, в которых хозяйка магазина иногда находила имена бывших покупателей. Морин владела Owl & Crescent с восемьдесят седьмого года, давно не интересовалась продажами и не рассчитывала на прибыль. Магазин для неё был не бизнесом, а местом, куда она приходила каждый день.

Алина заняла своё место за кассовым аппаратом — старым, механическим, рядом с которым на куске сложенного картона стоял считыватель SumUp. Руки легли на прилавок с той машинальной лёгкостью, которая бывает у людей, давно не замечающих ритма монотонной работы. За утро она уже перебрала сдачу в кассе, протёрла столешницу и расставила книги на полках, подгадывая, что будут спрашивать. У секции научной фантастики и фэнтези — самой маленькой, зажатой в левом заднем углу — задержалась на секунду дольше, как обычно, но не позволила себе остановиться. Эти полки были её территорией: она расставляла их, знала каждый том, и именно поэтому проходила мимо, едва касаясь корешков взглядом. Всё слишком своё — значит, хрупкое.

К полудню небо за витриной потемнело — по-английски быстро, без предупреждения, словно кто-то задёрнул штору. Первые капли ударили по стеклу, и через минуту Хай-стрит уже блестела от воды, а через дверь доносился равномерный шум дождевых струй. Лондонское лето сделало то, что умеет лучше всего: пообещало утром одно, а к обеду передумало.

Первый покупатель во время дождя появился ближе к одиннадцати. Мужчина средних лет, с влажными пятнами на рубашке, вошёл, огляделся и, вытерев ладонью мокрый лоб, направился к кассе.

— Доброе утро, — сказал он рассеянно.

Алина кивнула. Мужчина искал фэнтези «не для подростков». Она сняла с полки потрёпанный том и положила на прилавок.

— Фантастический мир подробно проработан, героиня нетипична, есть резкие сцены. Финал становится понятным, только если вспомнить первую главу, — она помолчала и добавила: — Я читала её три раза.

Мужчина взял книгу, перевернул, пробежал глазами аннотацию и, кажется, не заинтересовался. Алина убрала том и достала новое издание с глянцевой обложкой.

— Здесь всё проще. Сюжет стандартный, герои предсказуемы. Эту книгу часто берут в подарок.

Покупатель молча выбрал из предложенного второе, приложил карту к считывателю и вышел, оставив после себя дребезжание колокольчика и влажный след подошв на тёмном полу.

Морин не подняла головы. Аккуратно перевернула страницу газеты, отметив пальцем заголовок.

— Летние дожди никак не отступят, — пробормотала хозяйка в сторону, не ожидая ответа.

— Может, к вечеру распогодится, — отозвалась Алина, не оборачиваясь.

В магазине воцарилась тишина. За окном дождь продолжал шуршать по асфальту, а между стеллажами потянуло сквозняком. Алина прошла мимо полки с фэнтези — взгляд зацепился за знакомые переплёты, но она не остановилась, только чуть коснулась пальцем пыльного корешка и двинулась дальше.

Касса щёлкала отчётливо — старый механизм отмерял день собственным ритмом. На прилавке скопились обрывки чеков и пара забытых монет.

Покупателей было немного — обычный будний поток для Льюишема. Небритый мужчина в расстёгнутой куртке попросил «что-нибудь новенькое по космосу» — Алина достала свежий роман, ещё пахнущий типографской краской, коротко пересказала завязку. Он купил, поправил ремень сумки и вышел. Колокольчик звякнул ему вслед.

Морин сдвинула газету, подняла чашку, не глядя на Алину.

— Когда на перерыв?

— Попозже, если удобно.

— Там торт в холодильнике, — буркнула хозяйка так, будто от неё требовали отчёта за чужие калории.

Дождь за окном усилился. Тёмный деревянный пол поскрипывал под ногами, часы на задней стене отмечали время глухими щелчками, а между стеллажами тянулся сквозняк, принося с улицы сырую прохладу. В магазине стоял тот особенный покой, который бывает только в местах, давно переставших бороться за внимание, — здесь не нужно было ни суетиться, привлекая внимание покупателей, ни оправдываться за тишину.

Ближе к закрытию вошла женщина с холщовой сумкой, из которой торчал лук-порей.

— Мне бы что-то не слишком тяжёлое на выходные.

Алина выложила на прилавок тонкий томик женского романа.

— Пара вечеров — и всё.

— Спасибо, — кивнула женщина, глядя чуть в сторону.

Дверь захлопнулась, колокольчик отозвался в пустоту. Алина задержалась взглядом на своём отражении в витринном стекле — угловатое лицо, высокие скулы, тяжёлый взгляд зелёных глаз. Ничего такого, на чём останавливается чужой взор, — так ей казалось.

Она вернулась за кассу, провела рукой по клавишам, проверила мелочь. Морин за краеведческой полкой шуршала последними страницами Daily Telegraph. В очередной раз проходя между стеллажей, Алина снова задержалась у секции фэнтези — на полсекунды дольше, чем обычно, пальцы почти коснулись того самого корешка. Потом опустила руку и пошла дальше.

В Owl & Crescent всё оставалось при своём.

К вечеру жара спала, но Доггетт-роуд ещё отдавала дневное тепло, которое ощущалось сквозь тонкие подошвы сандалий. В подъезде стоял тот же запах — за день не изменившийся ни на полтона, всё тот же, что и утром, когда она сбегала вниз через ступеньку, торопясь на сорок седьмой маршрут.

Квартира за день настоялась духотой. Счётчик в коридоре просел до трёх фунтов — утренний чайник, свет и вытяжка в ванной забрали своё. Алина скинула сандалии у коврика и прошла на кухню, не зажигая верхний свет. Есть не хотелось. Хотелось только чая — крепкого, горьковатого, чтобы заполнить квартиру каким-нибудь живым запахом.

Чайник вскипел. Алина заварила чай и взяла кружку — тем же жестом, что и утром, только теперь не для того, чтобы начать день, а чтобы от него отгородиться.

Она достала из сумки ноутбук, поставила на стол среди блокнотов и кольцевых следов от предыдущих чашек. Коснулась тачпада — экран ожил, и на мгновение ничего, кроме голубоватого света, не существовало: ни духоты, ни звуков из-за стены. Алина села, подтянув ноги, и окинула взглядом рабочий стол.

Папка с романом стояла первой слева. «Novel_Final», двадцать скачиваний за полгода. Она пересчитывала их иногда — как пересчитывают мелочь в кошельке, не потому что ждала новых, а потому что хотела убедиться, что старые не исчезли.

Файл она не открыла. Щёлкнула на закладку Peephole — движением, не требовавшим ни набора букв, ни раздумий. Чёрный экран, неоново-розовая заливка, стилизованный глаз в замочной скважине — напоминание о том, что продаёт платформа, вшитое в каждый пиксель интерфейса. Звук включился сам: низкий, густой, из тех басов, которые ощущаешь грудной клеткой раньше, чем ушами.