Алексей Небоходов – Дело об украденной скрепе (страница 7)
За окном пошёл дождь — мелкий, ровный, затяжной по-тульски. Сухие стебли георгинов в палисаднике клонились под ним, пригибаясь к самой земле. На столе стояли стаканы с остывшим чаем, которые хозяйка принесла гостям, когда он начинал читать, — Кандинский к своему так и не притронулся.
Назад они ехали молча. Дождь усилился, дворники работали на второй скорости, и шоссе блестело в свете фар. Кандинский держал тетрадь на коленях, фотография лейтенанта лежала сверху. Мареев вёл машину, не отрывая глаз от дороги, и молчал так долго, что Кандинский решил: до Москвы тот не скажет ни слова. Но потом капитан заговорил, не поворачивая головы:
— Одна запись. Несколько страниц.
Пауза. Дворники прошли по стеклу и вернулись.
— Из-за одной записи в блокноте не приходят ночью втроём и не режут подушки.
Глава 3. Версаль на Зацепе
Рабочая комната Кандинского в ИМЛИ походила на место, где время остановилось где-то между концом советской эпохи и началом чего-то, чему никто не удосужился дать название. Два письменных стола стояли под прямым углом друг к другу, заваленные ксерокопиями архивных листов, раскрытыми справочниками по некрополистике и стопками папок с выцветшими этикетками.
На подоконнике остывали два стакана чая, которые никто не убрал с утра, рядом стояла пепельница, хотя в институте не курили уже лет десять — но пепельницы в ИМЛИ не убирали, как не убирают памятники, утратившие первоначальный смысл. Батарея под окном работала неровно, с перебоями, то раскаляясь так, что от неё несло сухим жаром, то затихая надолго, и воздух в комнате был сухим, пыльным, пропитанным запахом старой бумаги и растворимого кофе — запахом, к которому привыкаешь за годы работы, уносишь его с собой на одежде и не замечаешь, пока кто-нибудь посторонний не спросит, чем это от тебя пахнет.
Николай сидел за дальним столом. Копия протокола перезахоронения останков Гоголя 1931 года лежала перед ним — тетрадный лист с шестнадцатью подписями и одной пустой строкой. Филолог не касался бумаги, только смотрел на неё, будто под шестнадцатью росписями пряталась семнадцатая, невидимая, оставленная не чернилами, а умолчанием. Мареев устроился напротив, ноутбук закрыт, руки сложены на столе — он мог так сидеть долго, ожидая, пока собеседник заговорит сам. За окном моросил дождь, не сильный, но упорный — тот московский октябрьский дождь, который идёт неделями и мало-помалу превращает город в размытое серое пятно.
— Итак, — произнёс Кандинский, поднимаясь и отходя к окну, — череп исчез до 1931 года. Скружицкий видел, что его не было в гробу, остальные тоже видели, но подписали ложный протокол.
Капли стекали по стеклу неровными дорожками, и за ними едва угадывались контуры соседнего здания — серого, блочного, построенного в семидесятые и с тех пор ни разу не знавшего ремонта. Николай стоял спиной к комнате, вглядываясь в этот пейзаж, и лицо его, бледно отражённое в стекле, было неподвижным, с залёгшей между бровей складкой.
— Значит, череп пропал раньше, — продолжил он, не оборачиваясь. — Вопрос — когда именно?
Литературовед вернулся к столу, но садиться не стал. Опершись руками о спинку стула, он смотрел на разложенные бумаги — ксерокопии, распечатки, выписки из мемуаров, которые делал в последние недели, — перебирал взглядом листы, останавливался на одном, возвращался к другому, но говорить не торопился.
— Бахрушин, — произнёс он наконец, тихо, будто проверяя, как прозвучит это имя в пустой комнате.
Мареев поднял взгляд, лицо его осталось непроницаемым, но глаза чуть сузились, собрав у висков мелкие морщинки — на секунду, не дольше, — и снова разгладились, ничего не выдав.
— Алексей Александрович Бахрушин, — продолжил Кандинский уже увереннее, обращаясь не столько к собеседнику, сколько к самому себе, выстраивая цепочку. — Московский миллионер, театральный коллекционер, основатель Театрального музея. Умер в двадцать девятом, но до смерти успел собрать коллекцию, которая сейчас показалась бы музеем ужасов.
Николайн сел обратно, взял со стола тонкую книжку в потрёпанном переплёте с пожелтевшими страницами — «Воспоминания о русском театре» Сергея Кара-Мурзы, издание шестидесятого года — и открыл на заложенной странице.
— Вот что пишет Кара-Мурза, — он начал цитировать, и голос приобрёл монотонную интонацию, чуть нараспев, с какой читают текст, знакомый давно и произносимый не один раз. — «В кабинете Алексея Александровича, рядом с портретом Островского, на бюро открыто стоял череп Щепкина. Гости вздрагивали, хозяин относился спокойно — для него великий актёр продолжал жить в этой кости». Понимаете? Череп Щепкина стоял на столе как пепельница.
Кандинский перевернул страницу и продолжил, чуть понизив голос:
— А дальше ещё интереснее. «Говорили, что у Бахрушина есть и другие подобные сокровища — кость руки Мочалова, прядь волос Садовского, даже зуб Комиссаржевской, который он выкупил у зубного врача...» Человек коллекционировал части мёртвых актёров.
Мареев слушал молча, не перебивая, едва заметно похлопывая пальцами по столу, словно он мысленно подшил услышанное в папку и захлопнул её, отправив в хранилище памяти.
— В тысяча девятьсот девятом, к столетию Гоголя, могилу на Даниловском кладбище реставрировали, — продолжал гоголевед, закрывая книгу и кладя её на стол рядом с протоколом. — Официально — привели в порядок, поменяли ограду, подправили памятник. Но ходили слухи, что рабочие вскрыли склеп. И что Бахрушин был там лично.
Кандинский помолчал, глядя на дождь за окном. Свет настольной лампы с зелёным абажуром ложился на разложенные бумаги — они выглядели мирно, по-вечернему — никак не вязались с разговором о вскрытых склепах и украденных костях.
— Говорили о палисандровом ларце со стеклянным оконцем, — сказал он, повернувшись к Марееву. — О серебряном венке вокруг черепа. Об особой комнате в доме на Лужнецкой, куда хозяин водил только самых близких друзей. Но это были слухи в коллекционерских кругах, пересказанные по третьему разу. Никто не проверял — не было смысла.
Он выдержал паузу, во время которой стало слышно, как за окном барабанит дождь по жестяному отливу, а потом добавил:
— Есть смысл проверить сейчас.
Капитан кивнул и открыл ноутбук. Экран засветился голубым. Кандинский подошёл ближе и встал чуть позади, хотя видеть интерфейс базы данных ему не полагалось, — стоял просто потому, что не мог отойти. Руки Мареева уверенно двигались по клавиатуре: фамилия, инициалы, временной фильтр — меньше минуты.
— Есть, — произнёс офицер вполголоса и повернулся к принтеру на столике в углу.
Принтер ожил, загудел, выплюнул лист, и Мареев положил его на стол между ними.
Кандинский наклонился над распечаткой. Машинописный текст с правками от руки, красный штамп «Секретно» в правом верхнем углу, подпись следователя — неразборчивая, с размашистым росчерком. Дата — 15 октября 1927 года. Заголовок: «Протокол допроса гражданина Бахрушина Алексея Александровича».
— За два года до смерти, — пробормотал филолог, скорее, себе, чем собеседнику.
И начал тихо читать, водя пальцем по строчкам:
— «Вопрос: Располагаете ли вы предметами, изъятыми с территории закрытых монастырей и кладбищ города Москвы? Ответ: Не понимаю вопроса. Вопрос: В вашей коллекции имеются предметы, изъятые с кладбища Данилова монастыря в 1909 году? Ответ: Возможно. Не помню точно. Вопрос: Конкретизируйте. Ответ: Возможно, были бумаги. Документы какие-то. Больше не помню».
Кандинский оторвался от листа. Несколько секунд сидел молча, с выражением, которое появлялось у него всякий раз перед тем, как произнести что-то важное, — губы сжаты, взгляд направлен мимо собеседника, руки неподвижны. Потом поднял глаза на Мареева.
— Его допрашивали, — сказал литературовед негромко. — Значит, к тому времени они уже знали, что искать.
Капитан не ответил, скользил взглядом по экрану, прокручивая вниз, останавливаясь на отдельных строчках. Лицо его оставалось спокойным, взгляд — внимательным, как у человека, имеющего навык читать документы не ради содержания, а ради того, что содержание пытается скрыть.
— В том же фонде есть ещё один документ, — произнёс он после паузы. — Оперативная справка об изъятии. Год совпадает, но дата — более поздняя.
Кандинский смотрел на пожелтевший лист с казённым штампом и уклончивыми ответами человека, знавшего, что сказать всю правду означает не вернуться домой, и думал о том, что Бахрушин, сидя перед следователем в двадцать седьмом году, уже понимал: история, которую он хранил в палисандровом ларце, ему больше не принадлежит.
Принтер снова загудел. Мареев положил вторую распечатку рядом с первой — ещё один штамп «Секретно», ещё одна дата: 3 ноября 1927 года, через три недели после допроса.
Кандинский взял лист в руки — осторожно, кончиками пальцев, привычным жестом текстолога, хотя перед ним лежала всего лишь распечатка из базы данных, а не ветхая рукопись.
«Справка по результатам обыска в доме гражданина Бахрушина А. А.», — прочитал он заголовок вслух и, помолчав, продолжил: — «По адресу: Лужнецкая набережная, дом 2/4, произведён обыск в присутствии понятых. Изъято: 1) Палисандровый ларец с серебряными деталями — одна штука. 2) Документы разного содержания — сорок семь листов. 3) Предметы неустановленного происхождения — одна упаковка».