Алексей Небоходов – Дело об украденной скрепе (страница 6)

Тени от фигур людей в свете низких факелов раскачивались, дотягиваясь до монастырских стен — серых, с облупившейся побелкой, и падали обратно к ногам рабочих. Те в брезентовых робах работали ломами молча, без разговоров — слышались только глухие удары по кирпичу через короткие паузы. Кладка поддавалась неохотно, осколки застывшего раствора летели на истоптанную землю.

Лейтенант посмотрел на часы — половина второго, стекло запотело от влаги, и циферблат был едва виден. За три года службы это была его первая ночная операция, ему поручили следить за порядком и за соблюдением протокола — самое простое, что можно было поручить.

Чуть в стороне от раскопа чернел Голгофский камень — надгробие Гоголя, уже отделённое от основания и сдвинутое, чтобы не мешать рабочим. Полковник Щукин стоял рядом с камнем, курил, держа папиросу между большим и указательным пальцем почти у самых губ. Затягивался глубоко, медленно, выдыхал через нос и не стряхивал пепел, пока тот не отваливался сам. Он был лет на пятнадцать старше лейтенанта — седина на висках, мешки под глазами, но спина прямая, плечи развёрнуты, сапоги начищены, несмотря на ночь и грязь.

Щукин смотрел на раскоп, почти не моргая, и лицо его оставалось неподвижным — застывшим, землистым в свете факелов, будто он стоял здесь уже давно и собирался стоять ещё долго.

Рабочие наконец пробили свод. Самый молодой из них спустился вниз с фонарём, и свет заколыхался в темноте подземелья. Через минуту он подал знак, второй землекоп последовал за ним. Остальные остались наверху — кто опёрся на лом, кто снял фуражку и вытер лоб.

Скружицкий перевёл взгляд на группу людей, стоявших поодаль у старой липы, чуть в стороне от света. Литераторов — так их представил Щукин — было человек семь или восемь, все в тёмных пиджаках или летних пальто, воротники подняты. Лидин курил, не затягиваясь, глядя куда-то мимо могилы — в темноту между надгробиями. Ильф засунул руки глубоко в карманы, хотя ночь была тёплой, плечи приподняты, и подбородок втянут в воротник. Всеволод Иванов что-то тихо говорил соседу, не поворачивая головы. Лейтенант видел эти имена в газетах — фельетоны, романы, портреты в рамочках на четвёртой полосе. Теперь они стояли здесь, на чужом кладбище, и никто из них не смотрел друг на друга.

— Лейтенант, — позвал Щукин негромко. — Подойдите.

Скружицкий подошёл, выпрямившись.

— Приказание есть?

— Нет, — полковник бросил окурок, раздавил каблуком. — Посмотрите, что там.

Молодой офицер подошёл к краю раскопа и заглянул вниз. В свете фонарей рабочие снимали крышку с гроба — дерево прогнило за восемьдесят лет, и крышка поддалась не сразу, пришлось поддеть её ломами, осторожно, чтобы не повредить содержимое. Наконец они отставили её в сторону, и над раскопом повисла тишина — рабочие замерли, литераторы у липы подались вперёд, кто-то из них шагнул ближе к краю.

В гробу лежали кости. Истлевший сюртук — тёмно-коричневый, почти чёрный, с металлическими пуговицами, позеленевшими до цвета старой меди, — облегал скелет, сохранив очертания плеч и груди, хотя под ним уже нечему было держать. Грудная клетка провалилась внутрь, рёбра разошлись веером, руки лежали вдоль туловища — фаланги пальцев рассыпались, но пястные кости ещё держали подобие кисти. Сапоги сохранились лучше всего: кожа задубела и потрескалась, подошвы отошли и загнулись, как страницы намокшей книги.

Скружицкий смотрел на кости, и пальцы его за спиной сжались крепче. Мёртвых он видел, но те были недавними, понятными, ещё не успевшими стать историей. Эти кости пролежали здесь восемьдесят лет, улицы над ними переименовали дважды, а сюртук всё ещё держал форму плеч.

— Всё в порядке? — спросил Щукин, подходя к краю.

— Всё, товарищ полковник, — ответил один из рабочих. — Можете смотреть.

Полковник спустился вниз, и лейтенант последовал за ним. Щукин наклонился над гробом, внимательно осмотрел останки, выпрямился и посмотрел на Скружицкого. Лицо полковника на секунду дёрнулось — рот приоткрылся, брови сошлись, — но он тут же выровнял выражение и заговорил обычным тоном.

— Черепа нет, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только лейтенант.

Скружицкий наклонился ближе. На месте, где должен был лежать череп, оставались лишь мелкие кости, вероятно, шейные позвонки, и больше ничего.

— Что будем делать, товарищ полковник? — спросил он.

Щукин помолчал, глядя на останки. Потом обернулся к писарю, стоявшему наверху с блокнотом в руках.

— В протоколе записать, — сказал он ровным голосом, без интонации, — что череп был. Сохранился плохо, но был.

Писарь кивнул и сделал пометку, не поднимая глаз. Никто не переспросил, никто не посмотрел в сторону гроба — все приняли это так же молча, как принимали приказы на построении.

Скружицкий со Щукиным поднялись наверх, после чего полковник повернулся к литераторам и махнул рукой.

— Подходите. Берите что хотите на память.

Свидетели переглянулись. Некоторые покачали головой, другие, напротив, оживились и начали спускаться в склеп один за другим, снимая перчатки, доставая носовые платки. Наклонялись над гробом, выбирали фрагменты — куски сюртука, рёбра, позвонки — и прятали в карманы, не глядя друг на друга, торопливо и деловито, как на распродаже.

Скружицкий стоял у края раскопа и смотрел. Внутри у него что-то сжалось и осело — он не мог бы подобрать слова, но ему было стыдно стоять здесь, и одновременно он был рад, что всего лишь стоит и смотрит, а не лезет в гроб за сувенирами.

Когда литераторы взяли что хотели, они поднялись и отошли к прежнему месту у липы, где стояли молча, держа руки в карманах, пряча лица в ночной тени. Щукин кивнул писарю, и тот подошёл к группе с блокнотом и карандашом.

— Подписи, — сказал писарь. — По кругу.

Блокнот пошёл по кругу — из рук в руки, от одного литератора к другому. Каждый брал его, читал написанное, подписывался и передавал дальше молча, не задерживая.

Наконец блокнот дошёл до Скружицкого. Лейтенант взял его и прочитал текст: «Протокол эксгумации останков Н. В. Гоголя. Дата: 31 мая 1931 года. Время: 1:30 ночи. Место: Даниловское кладбище, Москва». Далее перечислялся состав комиссии: семнадцать человек, включая его, лейтенанта НКВД Ивана Николаевича Скружицкого. Затем шло описание процедуры — разборка склепа, вскрытие гроба, осмотр останков. И посередине абзаца, чёрным по белому: «Череп писателя сохранился удовлетворительно, обнаружены все зубные ряды».

Молодой офицер поднял глаза. Щукин смотрел на него спокойно, без нажима, и ждал — так ждут, когда младший по званию сообразит, чего от него хотят.

Скружицкий держал блокнот в руках. Страница была влажной от ночного воздуха — бумага размякла, потеплела от чужих ладоней, и буквы чуть расплылись по краям. Карандаш лежал у него в руке — он чувствовал его ребристую поверхность пальцами, короткий твёрдый предмет, которым достаточно черкнуть одну закорючку, и дело будет закрыто.

Лейтенант посмотрел на строчку про череп, потом поднял глаза — на начищенные сапоги полковника, загвазданные на носках грязью от раскопа, на его руки, сложенные за спиной... Рабочий у края раскопа опёрся на лом и глядел в сторону, в темноту между надгробиями. Факел у его ног догорал, пламя вытянулось, задрожало на ветерке — и снова выпрямилось. У одного из литераторов, стоявших поодаль, оттопыривался карман пальто — там лежало что-то твёрдое, угловатое. Никто не смотрел на Скружицкого — все были заняты своими руками, своими карманами, своим молчанием.

Он снова опустил взгляд на страницу блокнота. «Череп писателя сохранился удовлетворительно, обнаружены все зубные ряды». А он видел своими глазами шейные позвонки на пустом месте, рассыпавшиеся, как пуговицы с оборванной нитки, и больше ничего. Он знал, что было на самом деле, и Щукин это знал, и писарь, и Лидин с оттопыренным карманом. Все знали, и все уже подписали — блокнот прошёл шестнадцать рук, и шестнадцать раз никто не сказал ни слова.

Скружицкий протянул блокнот обратно писарю — аккуратно, двумя руками, придерживая за корешок. Потом посмотрел на полковника.

— В протоколе ошибка, — сказал он, и голос вышел тише, чем он хотел. — Черепа не было.

Щукин не изменился в лице. Он сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними до вытянутой руки, и посмотрел лейтенанту прямо в глаза.

— Подумайте, лейтенант, — сказал он так же тихо. Помолчал и добавил: — Хорошенько подумайте.

Потом отвёл взгляд — медленно, по-хозяйски, как отворачиваются от подчинённого, которому только что объяснили всё, что нужно. Скружицкий стоял и чувствовал, как тишина вокруг загустела, и понимал, что разговор окончен — спорить больше не о чем.

Он вернул блокнот писарю без своей подписи и отошёл от раскопа в темноту, к монастырской стене, где свет догорающих факелов уже не доставал.

***

Кандинский поднял глаза от тетради. Последнюю страницу он перевернул, сам не заметив как. Внизу стояла дата, а дальше — чистый край бумаги, обрез, пустота. 31 мая 1931 года, и дальше — ничего. Литературовед перечитал последнюю строку ещё раз: «Подумайте, лейтенант». Точка, и больше в тетради не было ни слова.

Маркова по-прежнему сидела в кресле у окна. Дочь лейтенанта не смотрела на тетрадь — она смотрела на Кандинского, и тот поймал её взгляд, не сразу отведя свой: глаза у неё были усталые, сухие, без слёз, и всё лицо как будто расправилось — распрямились морщины на лбу, опустились плечи, ослабли прежде сжатые пальцы на коленях.