Алексей Небоходов – Дело об украденной скрепе (страница 5)

— Папка с материалами по Скружицкому на заднем сиденье. Пересядьте, если хотите читать.

Кандинский перебрался назад и открыл папку — тонкую, картонную, без подписи. Внутри лежали три листа, распечатанные на обычной офисной бумаге, верхний содержал те же сведения, что Мареев перечислил вчера, — имя, дата рождения, место службы Скружицкого — ничего нового.

Машина тронулась плавно, без рывков. Капитан вёл аккуратно, не спеша и не включая радио. За окном потянулись серые московские улицы, ещё полупустые в этот час.

— Сколько ехать? — спросил Кандинский, перелистывая страницу.

— Два с половиной часа, — ответил Мареев. — Если без пробок.

Москва закончилась быстро — сначала за окном промелькнули спальные районы, потом промзоны, а за МКАДом потянулись равнинные поля, уходящие к низкому горизонту без единого холма. Урожай давно сняли, осталась стерня и редкие скирды соломы. Влажная дорога лоснилась тускло, а берёзовые рощи вдоль трассы стояли голые, опустошённые к октябрю — бледные стволы на фоне чёрной пахоты.

Кандинский читал личное дело Скружицкого, придерживая папку на коленях. Три страницы машинописного текста, скудного и казённого. Родился в 1905 году в деревне Светлое Тульской области. Церковно-приходская школа, три класса гимназии. В 1928-м призван в органы, трёхмесячные курсы, звание лейтенанта. Служба в Москве, в отделе по борьбе с антисоветскими элементами. Женат, семья в деревне под Тулой, живет в общежитии. И единственная запись об исчезновении — июнь тридцать первого года, через неделю после эксгумации.

Николай отложил бумаги и посмотрел в окно. Он привык исследовать жизни людей, от которых остались тексты — письма, черновики, дневники, любая рукопись, по которой можно восстановить характер и интонацию. От лейтенанта Скружицкого не осталось ни строчки — только казённые страницы, где вместо человека стояли пункты анкеты: год рождения, год призыва, год исчезновения, и ничего между ними — ни одного документа, написанного его собственной рукой.

Мареев не пытался заводить разговор. Вёл машину молча, сосредоточенно, и за полтора часа от Москвы они обменялись едва ли десятком фраз — дорога тянулась, однообразная, мокрая, и разговаривать не хотелось.

— Его искали? — спросил Кандинский наконец. — После исчезновения.

Куратор взглянул на него в зеркало заднего вида.

— В деле нет следственных материалов, — ответил Мареев. — Только отметка: пропал без вести.

Николай кивнул и закрыл папку. Отсутствие следственных материалов говорило о том же, что и тонкое личное дело: лейтенанта не искали, потому что искать было незачем — те, кто оставил отметку «пропал без вести», знали, куда он делся.

Они свернули с трассы на узкую гравийную дорогу, и машину начало подбрасывать на ухабах. По сторонам потянулись деревянные дома в разной степени обветшания, огороды с пожухлой ботвой, покосившиеся заборы. Показался и пропал закрытый магазин с заколоченным витринным окном, за ним — автобусная остановка с проломленной крышей, потом снова дома, приземистые, одинаковые, тихие. В воздухе пахло дымом и мокрой землёй.

— Скоро будем, — сказал Мареев.

Деревня Светлое оказалась именно такой, какой Кандинский представлял её по казённым страницам личного дела: несколько десятков дворов, ни одного нового строения, и ветер гулял по пустой улице, не встречая ни машин, ни людей. Дом Марковой стоял на боковой улице среди таких же деревянных построек — одноэтажный, с покатой крышей и маленькими окнами, ничем не отличающийся от соседних. Вдоль склонённого забора рядами торчали сухие коричневые стебли давно отцветших георгинов.

Мареев заглушил двигатель и вышел первым. Кандинский последовал за ним, прижимая папку к себе, и они прошли по узкой тропинке к крыльцу. Офицер постучал в дверь — дважды, негромко, потом, не дождавшись ответа, постучал снова. Внутри послышались медленные шаги, скрежет засова, и дверь открылась.

На пороге стояла миниатюрная старушка — худая, с запавшими щеками, одежда на ней висела так, словно под тканью почти нечему было держать её форму. Седые волосы убраны в строгий узел, тёмное платье с высоким воротником застёгнуто до последней пуговицы. Выцветшие острые глаза прошлись по лицам обоих гостей цепко и быстро — так смотрят деревенские старухи на чужаков, появившихся без предупреждения.

— Ольга Ивановна Маркова? — спросил Мареев.

Старая женщина не ответила сразу. Взгляд её перешёл с офицера на Кандинского, задержался и вернулся к Марееву.

— Что вы хотите? — спросила она негромко, не отступая от двери.

— Мы из Москвы, — сказал Мареев ровным тоном. — По поручению Института мировой литературы. Исследуем архивные материалы, связанные с перезахоронением Гоголя в 1931 году. Имя вашего отца значится в протоколе.

Маркова несколько секунд молча изучала их лица, затем взгляд упал на обувь Кандинского, перешёл на папку в его руках, вернулся к глазам. После чего старушка отступила от двери.

— Входите.

В прихожей было темно. Кандинский шагнул в единственную жилую комнату и остановился — маленькая, с низким потолком, она пахла валокордином и застоявшимся воздухом помещения, которое редко проветривают в холодное время.

Железная кровать с белым покрывалом стояла у стены, рядом — комод с треснувшим зеркалом и телевизор на деревянном табурете. В углу висела небольшая икона, под ней — огарок восковой свечи. Самодельные коврики из лоскутков покрывали половицы пёстрыми выцветшими полосами, а кружевные занавески рассеивали октябрьский свет, который ложился мягкими неровными пятнами на стенах.

Дочь лейтенанта Скружицкого указала гостям на два стула у круглого стола, покрытого клеёнкой с бледным узором, а сама опустилась в кресло у окна — спина прямая, руки на коленях, подбородок чуть приподнят, и поза эта выглядела настолько привычной, что кресло, казалось, хранило её отпечаток.

— Мне было два года, когда отец пропал, — сказала она. — Я его не помню. Знаю только то, что рассказала мать.

Голос её звучал ровно, слова ложились точно, одно к одному, и между предложениями повисали длинные паузы — Маркова говорила так, словно отвыкла разговаривать подолгу и каждую фразу взвешивала, прежде чем произнести.

— Пришли ночью, трое. Перевернули весь дом, даже подушки разрезали. Мать говорила — искали какие-то бумаги. Ничего не нашли, сказали, что отец — враг народа. Увезли, и больше мы его не видели.

Маркова помолчала, руки на коленях сжались и разжались — медленно, будто она разминала суставы. Потом заговорила тише, и Кандинский подался вперёд, чтобы расслышать. — Но перед этим, за неделю, он заехал к нам в деревню посреди ночи. Мать не спала, ждала его. Он сел на кухне и сказал: они вскрыли гроб Гоголя и растащили кости по карманам. Как мародёры. А потом велели подписать бумагу, что всё в порядке. Все подписали. Он не подписал, — Маркова подняла глаза на Кандинского. — Мать запомнила каждое слово. Повторяла мне потом всю жизнь, как молитву.

Старая женщина замолчала и посмотрела на свои руки — узловатые, с распухшими суставами, пальцы загрубевшие, утолщённые в костяшках. На среднем пальце правой — простое обручальное кольцо без камня.

— Мать прятала его тетрадь под половицей в сенях, — продолжила Маркова после долгой паузы. Кандинский и Мареев молчали, боясь спугнуть рассказчицу. — Нашла я её после смерти матери, когда перебирала вещи. Блокнот в линейку, обложка покоробилась от сырости. Никто о нём не знал — ни соседи, ни я сама, пока не подняла ту доску.

Маркова поднялась, прошла в прихожую и вернулась с тетрадью в руках — небольшой блокнот с деформированной обложкой, потемневшей от времени и потёршейся по углам. Положила его на стол перед Кандинским без единого слова, отступила на шаг и вернулась в кресло, сложив руки на коленях прежним привычным жестом.

Литературовед несколько секунд не прикасался к блокноту — он всегда медлил перед незнакомой рукописью, давая себе время настроиться. Потом взял его и раскрыл первую страницу. Почерк был мелким и торопливым — карандаш, не чернила — почерк человека, который писал быстро, под давлением, не для чужих глаз. Первая запись была датирована 31 мая 1931 года, а под датой стояла подпись, та, что отсутствовала в протоколе, — размашистая и уверенная: И. Скружицкий.

Кандинский склонился над страницей и в тишине комнаты, где старая женщина у окна молча смотрела на него — прямая, неподвижная, со сцепленными на коленях руками, начал читать.

***

Ночь выдалась тёплой, скорее июльской, чем майской, с тяжёлым, почти осязаемым воздухом, от которого гимнастёрка липла к спине. Над кладбищем стоял запах влажной земли, керосинового дыма и чего-то более древнего — холодного минерального дыхания, поднимавшегося из разрытой глины.

Лейтенант Скружицкий стоял поодаль от ямы — невысокий, худощавый, в новой гимнастёрке, воротник которой ещё не обмялся и чуть давил на шею. Пальцы его нервно сжимались и разжимались за спиной — он делал так с детства, когда волновался, и не мог отучиться, сколько ни пытался. Вокруг все были при деле, все знали, зачем пришли. Он тоже знал: ночная эксгумация, приказ сверху, подписи, отчёт — рутинная процедура.

Четыре керосиновых факела горели по углам раскопа, воткнутые в землю с армейской точностью, и пламя вспыхивало и опадало на лёгком ночном ветру, отбрасывая оранжевые пятна света на покосившиеся надгробия вокруг. Между могилами пробивались молодые побеги весенней крапивы, а железные кресты, накренившиеся от многолетнего запустения, торчали под странными углами среди прошлогодней травы.