Алексей Мессинг – Классификация жанров в литературе (страница 27)

Среди наиболее значительных образцов прозы классицизма следует назвать эпистолярную литературу, которая во второй половине XVII века уже имела свои определённые законы, выработанные в результате развития теории и практики. Письма мадам де Севинье, адресованные дочери в течение четверти века, содержат огромный материал о жизни Франции второй половины столетия и по праву считаются одним из лучших образцов французской классической прозы благодаря простоте и ясности языка, выразительности, близкой к народной речи, отсутствию жеманства. Ораторская проза, наиболее полно проявившаяся в религиозном красноречии, достигла высочайшего совершенства в проповедях и надгробных речах Жака Бениня Боссюэ, где безупречная логичность рассуждения сочетается со страстностью изложения, а традиционные мотивы переплетаются с широкими историческими картинами. Наконец, философско-художественная проза Блеза Паскаля, особенно его «Письма к провинциалу», поражает логичностью, убедительностью, использованием приёмов научного письма – строгой аргументации, ясной и чёткой терминологии, убедительных выводов, что делает Паскаля не только философом, но и талантливым полемистом, сатириком, художником слова.

Схожесть прозы классицизма с другими жанрами этого раздела (сентиментализмом, романтизмом, реализмом и др.) проявляется прежде всего в общей установке на отражение действительности и воздействие на читателя. Однако ключевые различия носят принципиальный характер. В отличие от сентиментализма, который выдвигал на первый план чувство, эмоцию, культ естественной чувствительности, классицизм апеллировал исключительно к разуму и долгу. Если сентименталистский герой плачет и сострадает, то классицистический герой рассуждает и подчиняет страсти рассудку. В отличие от романтизма, который провозглашал культ индивидуальности, исключительного героя, бунтаря и мечтателя, классицизм требовал от героя подчинения общему, государственному, разумному порядку. Романтический герой бежит из общества, классицистический герой служит ему. В отличие от реализма, который стремится к максимально точному, конкретно-историческому и многостороннему изображению жизни во всей её сложности и противоречивости, классицизм ориентируется на типизацию, но типизацию особого рода, не индивидуально-конкретную, а обобщённо-логическую, где характер выступает как воплощение определённой страсти или добродетели. Реалист показывает человека в его социальной обусловленности и психологической противоречивости, классицист – человека как носителя разумного начала или его отсутствия. В отличие от натуральной школы с её вниманием к деталям быта, физиологии, социальному дну, классицизм принципиально избегает низменных подробностей, тяготея к возвышенному, гармоничному, прекрасному. Наконец, в отличие от постмодернизма с его игрой, иронией, цитированием и разрушением любых канонов, классицизм – это культ канона, строгих правил, незыблемых авторитетов. Постмодернистский автор играет с классикой, классицистский автор благоговеет перед ней.

Что касается использования приёмов классицизма в современной литературе, то здесь мы сталкиваемся с парадоксальным явлением: чем дальше литература уходит от классицистической нормативности, тем более привлекательными становятся отдельные её элементы для современных авторов, работающих в самых разных жанрах. Прежде всего, это обращение к античным сюжетам и образам как к универсальному культурному коду. Современные писатели активно переосмысливают классическое наследие прошлого, создавая новые художественные территории на основе культурного наследия античности и Возрождения. Джон Апдайк в романе «Гертруда и Клавдий» переосмысляет шекспировского «Гамлета», предлагая особое видение проблем бессмертной трагедии, а Эрика Джонг в «Серениссиме» осуществляет деконструкцию «Венецианского купца». В русской литературе этот приём широко используется Виктором Пелевиным, Татьяной Толстой, Людмилой Улицкой, которые включают античные мифологические образы в контекст современности, создавая многослойное, интертекстуальное повествование.

Второй важнейший приём – это жанровая рефлексия, обращение к «высоким» жанрам классицизма (оде, элегии, сонету, эклоге, эпитафии) в их архаизированной, стилизованной форме. Поэзия Иосифа Бродского представляет собой блестящий пример такого обращения: сам поэт признавался, что «заражён обычным классицизмом», что он запоздалый поэт классицизма в духе Кантемира и Державина. Бродский сознательно обращается к традиционным стихотворным жанрам, воспринимающимся в современной словесности как явная архаика, и эта установка на преемственность по отношению к жанрам-образцам, на подражание и состязание с авторами-авторитетами является прямой реминисценцией классицистической поэтики с её культом «общих мест» и «состязания» как важнейшей универсалии жизни литературы под знаком рефлективного традиционализма. В прозе этот приём проявляется в создании «романа-трагедии», «романа-оды», «философского романа», где автор сознательно ориентируется на жанровые каноны классицизма, наполняя их современным содержанием.

Третий приём – это риторическая организация текста, использование классицистических фигур и тропов: афористичность, антитеза, градация, риторические вопросы и восклицания. Современные авторы, особенно работающие в жанре эссе и философской прозы, активно используют эти приёмы для создания убедительного, логически выверенного и одновременно эмоционально заряженного повествования.

Четвёртый приём – это обращение к «высокому штилю», архаизированной лексике, торжественной интонации в тех случаях, когда автор хочет подчеркнуть значительность изображаемого, придать повествованию эпический размах. Этот приём особенно характерен для исторической прозы и фэнтези в жанре «эпического фэнтези», где авторы сознательно стилизуют язык под архаику, создавая ощущение причастности к великим событиям.

Жанры, лучше всего подходящие для использования приёмов и характеристик классицизма:

Прежде всего, это жанр интеллектуального детектива, особенно в его «академической» разновидности. Классицистическая любовь к логике, стройной аргументации, рациональному постижению истины идеально соответствует природе детективного жанра, где сыщик восстанавливает порядок из хаоса преступления. Романы Умберто Эко «Имя розы» и «Маятник Фуко» – это блестящие образцы такого синтеза: здесь есть и обращение к средневековой учёности (наследнице античной традиции), и строгая логическая конструкция, и дидактический подтекст, и игра с жанровыми канонами.

Второй жанр – это философская фантастика и антиутопия. Классицизм с его вниманием к государственному устройству, к проблеме идеального общества, к соотношению долга и чувства, личности и государства находит своё естественное продолжение в жанрах, которые моделируют альтернативные социальные системы. «1984» Оруэлла, «О дивный новый мир» Хаксли, «Мы» Замятина – это, по сути, классицистические трактаты, облечённые в форму романа. Здесь есть и чёткая иерархия, и рациональное (хотя и доведённое до абсурда) устройство общества, и дидактический пафос (предупреждение человечеству), и ясность языка, и логичность построения.

Третий подходящий жанр – исторический роман, особенно в его «классицистической» разновидности, где автор не стремится к психологической достоверности и бытовому правдоподобию (как в реалистическом историческом романе), а создаёт героизированные, почти мифологизированные образы прошлого, следуя классицистическому принципу типизации и возвышенного стиля. Романы Валентина Пикуля, хотя и критикуются историками за неточности, именно благодаря своей классицистической поэтике (чёткое деление на положительных и отрицательных героев, пафосный стиль, дидактическая направленность) пользуются огромной популярностью у читателей.

Четвёртый жанр – эпическое фэнтези, особенно в его «высокой» форме, где создаётся вторичный мир, организованный по иерархическому принципу, где герои совершают подвиги во имя общего блага, где добро и зло чётко разделены, а язык повествования отличается торжественностью и архаичностью. «Властелин колец» Джона Толкина, это, по сути, классицистическая эпопея, перенесённая в вымышленный мир. Здесь есть и обращение к древним образцам (скандинавским и кельтским сагам), и чёткая жанровая иерархия, и дидактический пафос, и ясность моральных оценок.

Пятый жанр – публицистика и литературная критика, особенно в её аналитической, эссеистической форме. Классицистические принципы логичности, аргументированности, афористичности, ясности стиля и дидактической направленности идеально соответствуют задачам публициста и критика, который стремится убедить читателя в своей правоте, воспитать его вкус, привить ему определённые ценности. Современные публицисты активно используют классицистические приёмы риторики и аргументации, хотя и в более свободной, ироничной форме.

Почему именно эти жанры лучше всего подходят для использования приёмов классицизма? Потому что все они, в отличие от, скажем, психологической прозы или лирического эссе, тяготеют к ясности, логичности, дидактичности, к созданию упорядоченной картины мира, к чёткому разделению добра и зла. Они не боятся быть «поучающими», «нормативными», «риторическими». В эпоху постмодернистского релятивизма, размытости границ и моральной неопределённости классицизм предлагает читателю то, в чем он остро нуждается: ясные ориентиры, стройную систему ценностей, веру в силу разума и порядка. Именно поэтому приёмы классицизма не уходят в прошлое, а переосмысливаются и актуализируются в самых разных жанрах современной литературы, от интеллектуального детектива до эпического фэнтези, от антиутопии до публицистики. Классицизм оказывается не мёртвым грузом традиции, а живым, способом мышления и письма, который продолжает питать литературу и сегодня.