Алексей Лосев – Философия имени (страница 160)

6. Осознание своего места в философии. Я почти первый в русской философии диалектически обосновал слово и имя как орудие живого социального общения (47).

1. Всякое диалектическое определение совершается через противопоставление данной категории ее окружающему фону и через дальнейшее отождествление с ним (159); каждый частный момент вырисовывается на фоне общего (146).

2. В аспекте диалектической подвижности каждый эйдос предполагает соответствующее меональное окружение, на фоне которого он из нерасчлененного единства превращается в расчлененный образ, пребывающий в неизменном движении (диалектическая триада с меональным фоном) (130). На фоне сплошной неразличимости «бытия» вырисовывается эйдос «живое существо», вырисовывается эйдос «человек» (146). Не значит ли, что существует логос, который в самой сущности есть метод осмысления апофатической стихии на фоне уже не абсолютно-меонального, а меонально-сущностного, софийного фона, и, может быть, даже до него? (155); на фоне мифа, или мифического имени, выделяется другой, более абстрактный, но не менее реальный и необходимый момент мифа и имени, – эйдос (в узком смысле) и категориальная определенность смысла (206).

3. Так, на общем фоне «смертности» мы можем обрисовать эйдос «человек» или «люди» (146); в суждении «все люди смертны» мы отвлекаемся от самостоятельного рассматривания «смертности», а трактуем ее лишь как ту сферу, или фон, где мы помещаем своих «людей» (147).

1. Человеком проделывается огромная эволюция, прежде чем он сумеет разумно произнести осмысленное слово (172 – 173); произнесение имени (218); произнесение слова (173, 190, 228). И молимся мы, и проклинаем через имена, через произнесение имени (177).

2. В целях контакта с традиционными схемами, признаем в имени как один из наиболее верхних слоев – фонему, звуковую оболочку (55). Наш анализ начался со звука, подлинно реально произносимого и реально слышимого (62). Вот перед нами реальная фонема (62 – 63); реально произнесенное реальным человеком имя, или вообще слово (56).

3. В фонеме различимо несколько моментов (56). Имя есть, прежде всего, звук. В дальнейшем мы увидим, что сущность имени ничего общего не имеет со звуком (55); необходимо отметить в фонеме тот момент, что имя есть именно известное звучание, что слово – в физическом смысле – действует именно на наш слуховой аппарат, что оно относится именно к этой, а не к другой сфере внешнего восприятия. Фонема в произносимом имени есть звук, издаваемый человеческим голосом. Это не просто голос человека, но членораздельный звук, издаваемый голосом человека. Фонема имени есть членораздельный звук. Фонема имени есть определенная совокупность таких членораздельных звуков, произносимых человеческим голосом, определенная объединенность их в цельные и законченные группы. Это мы и называем фонемой имени в собственном смысле; фонема характеризуется теми или другими особенностями, вносимыми данным лицом, поскольку мы имеем в виду реально-произносимое слово, а не отвлеченно-представляемое значение слова; мы можем научно учесть всю эту совокупность индивидуальных отличий, вносимых данным лицом в общую фонему слова. – Такова в общих чертах фонематическая структура и оболочка слова (56); черты индивидуально-субъективного произношения фонемы (57); ноэма есть значение слова, произнесенного и пережитого или hic et nunc, или вообще произносимого и переживаемого (73).

4. Звуки, входящие в состав его (т.е. имени. – В.П.) фонемы, нечто обозначают (57). Фонема есть воплощенность в инобытии физической энергии и, как таковая, оказывается знаком и для самой предметной сущности (178). Звук, фонема, есть символ (симболон) не-звукового значения (59); фонема – лишь внешний знак, хотя и он несет на себе энергию не-фонематических его пластов (61); фонема как проявление живого организма – и в этом отношении оказывается знаком самой сущности (179). В фонеме мы нисколько еще не прикоснулись к подлинной сущности имени, хотя она необходимо несет на себе следы этой сущности (57). Идя в отчуждении от предметной сущности, можно дойти до чистого инобытия как такого, уже вне всякой связи с предметом, и тогда мы получим слово как фонему, по которой уже совершенно нельзя догадаться, о какой предметной сущности она говорит (77); особое значение, которым обладает живое слово в живом звуке, подчиняет фонему себе, заставляя отдельные моменты ее служить тем или другим своим собственным моментам. Семема наделяет фонему особыми значениями, уже не имеющими никакого отношения к фонеме как таковой (58). Инобытийное имя, напр., произнесенное человеком, не есть именуемая сущность (168).

5. Чтобы перейти к слову как подлинной картине предмета, мы должны сначала взять его как чисто смысловую стихию, отбросивши фонему как необязательный и – в смысловом отношении – чисто случайный момент (65). Я вижу, произнося и переживая слово, предметную сущность слова как адекватно понятую и как понятую в специальном смысле, какой связан с теми или другими условиями места и времени (184). Раз слово осмысленно произнесено, то все эти моменты (т.е. 82 – 95. – В.П.) необходимым образом наличествуют в слове (140). Если человек произнесет хотя бы одно какое-нибудь слово, разумно относящееся к определенному предмету, – уже в нем совершились все эти моменты (т.е. 59 – 66. – В.П.) (199). Это – есть в каждом произносимом нами слове (167).

6. Таково «нормальное» и обыденное человеческое слово, не заходящее выше ноэтической энергемы, ибо не только гипер-ноэтическая, но уже и чистая ноэтическая энергема привела бы к исчезновению звука в слове, и слово превратилось бы в умное имя, не произносимое, но лишь выразимое умно же. Но зато все низшие энергемы целиком присутствуют в самом обыкновенном человеческом субъекте и человеческом слове. Стоит только произнести хоть одно осмысленное слово, как уже все энергемы сразу и целиком проявились у произносящего и в произносимом (180).

1. Бытие таит в себе разные виды проявленности и разные формы смысловой структуры (206). Вся жизнь насквозь есть диалектика, и в то же время она именно жизнь, а не диалектика, она – неисчерпаемая, темная глубина непроявленных оформлений, а не строжайше выведенная абстрактно-логическая формула (50). В раздельной и осмысленной форме слово есть фактор общения данного существа со всем иным (92).

2. Формы эйдетической предметности имени – схема, топос, эйдос в узком смысле, символ и миф (153); формы узрения (130); формы науки и жизни (228); физическая энергема установлена нами как форма примитивного осмысления меона (85). Имея в виду созерцательную данность моментов эйдоса и переводя их на язык логоса, мы получаем основные формы логоса (139); эта форма присутствия предмета в меоне и есть не что иное, как идея (76).

3. Стилистика не занимается ни чисто художественными, ни чисто экспрессивными, ни чисто грамматическими формами (211). Она берет готовую грамматически и риторически выраженную художественную форму и задает теперь вопрос о судьбах этой формы, взятой уже целиком, как она есть уже в каком-то инобытии, в том, что является для нее «иным», посторонним (212). Все это будет не только логика, грамматика и риторика музыки, но и еще новая усложненность всех этих форм, зависящая от перенесения всех этих форм в новые сферы, в новые меоны (152); когда мы имеем какое-нибудь имя в дательном падеже, то это значит, что есть какая-то высшая форма этого имени, содержащая в себе in nuce этот дательный падеж нашего имени (60).

4. Учение о софийном эйдосе как о художественной форме (225); ноэматическая форма понимания есть степень понимания в идее (82); наша «ноэма», или внутренняя форма (180). Я могу рассматривать его (т.е. музыкальное произведение. – В.П.) как нечто, характерное, напр., для данной эпохи, и потом смотреть, какими чертами формы, внутренней и внешней, отразилась на нем эта эпоха (152). Уяснивши себе природу логической конструкции логоса, просмотрим основные формы возникающей здесь науки (214); готовая грамматическая форма; возможные формы конструирования эйдоса (188); форма определения слова (174); создание новых форм, а не только их постижение в эйдосе, логосе или меоне (221).

5. Формальная предметность факта (201); формальная предметность (205); формально-логический предмет (197); он (т.е. логос. – В.П.) приобретает значение лишь в связи с формальным приведением в связь, в осмысленное целое (135); логос схемы есть конструкция частей схемы, объединенных единством формальной соотнесенности частей (217); чтобы деятельность этой цельной энергии носила формальный характер объединения, скрепления и осмысления (131). На первый раз может показаться, что этимон как раз и есть то общее, что варьируется морфематически, синтагматически и пойематически – в разнообразные формы и виды (60 – 61); этимон есть нечто формально общее во всех судьбах данного слова (61); легко представить себе, что «иное» есть некая бесформенная материя, вроде воды или глины, «из» которой, «в» которой, и «на» которой отпечатываются те или иные формы. Основной предпосылкой такого толкования «иного» является представление его в виде самостоятельной вещи, хотя и бесформенной, но обладающей своими силами и своим собственным бытием (72); формальная логика (216), (218); формальные структуры ноэтической логики (216).