3. Диалектика есть учение о стихии мысли, охватывающей все возможные эйдосы в едином цельном бытии (208); факт, цельным ликом которого является неизменно присутствующий в нем эйдос (197); от мифологической логики нужно ждать не фиксирования цельной картины бытия, которую может дать только мифология или, вернее, сам миф (216). Как раньше говорилось о положенности внутри эйдоса, так теперь – о полагании цельного эйдоса со всеми его категориями (145); целокупная соотнесенность эйдоса с самим собою (205); едино-целостный и нерушимый факт (222); целостный предмет (190); в судьбах целостно зримой мною сущности (227). Идея предмета и есть самый предмет целиком, но только перенесенный в инобытие. Предмет целиком, со всеми своими мельчайшими особенностями, перенесен в инобытие (76); необходимо интеллект заполнить вещью целиком (81).
4. Только в свете всецелого и нетронутого инобытием Имени понятным делаются все частичные проявления Имени в инобытии (176); основное для феноменологии учение о различии между «частью» и «элементом», или между «суммой» и «целым» (148). «Многое» и «все», т.е. все части, не есть целое, ибо каждая из многих частей ничем не свидетельствует о целом, и есть только то, что она есть. Если так, то и в целом нет ничего, чего не было бы в частях. Тем не менее, целое есть то, чего нельзя вывести из отдельных частей (86); схема есть предмет, или вещь, рассмотренный с точки зрения взаимоотношения частей и целого (208); общение с вещью в разуме возможно, когда субъект общения, будучи энергийно-оформлен, начинает сам пользоваться этой энергией, активно воплощая ее на себе и на других вещах, целиком, частично, адекватно или искаженно (194). Схема – цельность, рассматриваемая лишь с точки зрения своего смыслового происхождения из других, более частных элементов (217); вещь, если с ней происходит общение, должна смыслом своим оформить другую вещь, находящуюся с ней в общении, смыслом цельным или частичным (193).
5. Философия имени есть самая центральная и основная часть философии вообще (176); вещь в ее собственной сконструированности из своих частей и элементов (208). Логос схемы есть конструкция частей схемы, объединенных единством формальной соотнесенности частей схемы (217); она (т.е. энергия сущности. – В.П.) активно оформила мое сознание или часть его (193); эйдос «люди», «человек» разбили на такие части, которые являются в отношении к нему совершенно алогическими. Так, мы можем сказать, что черная краска есть часть не эйдоса стола, но материи стола, стола как материи (149)
6. Быть в общении с вещью возможно, когда одна вещь целиком или частично повторяется в другой вещи, целиком или частично оформляет и осмысляет ее по-своему (192 – 193). Феноменология – там, где предмет осмысливается независимо от своих частичных проявлений (199); сущность, состоящая из множества частичных сущностей (222); единственный метод феноменологии – отбросивши частичные проявления одного и того же, осознать и зафиксировать то именно, что во всех своих проявлениях одно и то же (199); в символе струятся те самые энергии, которые, не покидая сущности, тем не менее, частично являют ее всему окружающему (113). Когда мы берем эйдос бытия, то ему прямо противостоит не-бытие. Но мы можем брать не столь общий эйдос, а более частные моменты в нем, более частные эйдосы. Тогда такой эйдос придется отличать уже от чего-нибудь эйдетического же, но более общего (146).
Имя – цель жизни (177). Оно (т.е. имя. – В.П.) – высшая и единственная предельная цель как для сущности, так и для инобытийной сущности (176 – 177). Имя есть та смысловая стихия, которая мощно движет неразличимую Бездну к Числу, Число – к Эйдосу, Эйдос – к Символу и Мифу. Она – цель для всех этих моментов сущности (176). Общая цель, к которой движется вся диалектика инобытия, это – конструкция цельной и незатронутой меоном первозданной сущности (99); живые цели (177).
Ч
1. Определение. Воплощаясь в инобытии, она (т.е. сущность. – В.П.) ложится в основу реальной вещи, напр., человека, который тоже ведь существует по «образу» и «подобию» сущности (168). Христианство мыслит мир и людей как воплощенности энергии сущности, а не ее самой, делая из этого правила только одно-единственное во всей истории Исключение (169). Если сущность – имя и слово, то, значит, и весь мир, вселенная, есть имя и слово, или имена и слова. Все бытие есть то более мертвые, то более живые слова. Космос – лестница разной степени словесности. Человек – слово, животное – слово, неодушевленный предмет – слово. Ибо все это – смысл и его выражение. Мир – совокупность разных степеней жизненности или затверделости слова. Всё живет словом и свидетельствует о нем. Мир держится именем первой пентады (164). Животное в меньшей мере есть, чем человек (167).
2. Человек и миф. Для всякого человека есть всегда такое, что не есть ни число, ни качество, ни вещь, но – миф, живая и деятельная действительность, носящая определенное, живое имя. В нем и для него всегда есть та или иная соотнесенность с собой и со всем другим, т.е. интеллигенция (202). Нельзя живому человеку не иметь живых целей и не общаться с живой действительностью, как бы она ни мыслилась, на манер ли старой религиозной догматики или в виде современной механистической вселенной (203). В мифе логос оперирует с интеллигенцией, с цельными, органически-жизненными данностями, глубже и за которыми уже нет больше ничего, что могло бы быть открыто человеческому сознанию (207); миф – выражение того мира, который открывается людям и культуре, исповедующим ту или иную мифологию (203).
3. Тело и лицо человека. Тело и лицо человека – не физический факт, но зерцало всего бытия, откровение и выражение всех тайн, которые только возможны; человеческое тело не просто физическая вещь, но – орудие выражения неисповедимых тайн вечности (178). Обыкновенно не знает человек и чистой мысли. Субъект подлинно чистой мысли не может иметь физического тела; субъект чистой мысли может иметь только умное тело. Но человек имеет физическое тело. И потому обычное его мышление – не чистое, но в той или другой мере текучее, т.е. окрашенное телом и ощущениями; человек может временами доходить и до чистого ноэзиса и даже до гипер-ноэтической мысли, или экстаза, но все это регулируется и телом, и оно рано или поздно опять возвращает к заполненному мышлению и к прекращению экстаза; человеческое слово не есть только умное слово. Оно пересыпано блестками ноэзиса и размыто чувственным меоном. Оно – или в малой, или в средней, или в высокой степени мышление, но никак не мышление просто и никак не умное выражение просто (179).
4. Разумность человека и осмысленность его «мира». Здесь (т.е. в имени. – В.П.) сгущена и нагнетена квинтэссенция как человеческо-разумного, так и всякого иного человеческого и нечеловеческого, разумного и неразумного бытия и жизни (53); высшая разумность человека (166); всякая разумная человеческая личность (202). Человек как такой не знает чистой сенсуальной энергемы; она вся пронизана ноэтическими искрами. Субъект чистого ощущения есть абсолютно бессознательный субъект. Человеческий субъект, имеющий ощущения, имеет их обыкновенно в форме того или иного осмысления. Ощущение переходит в восприятие, восприятие – в образ и образ – в мысль (179). В человеческом мире энергема раздражения связана со всей совокупностью его духовных богатств. Раздражается физическое ухо, а в сознании происходит таинство общения с миром звуков. Раздражается физический глаз, а в сознании творится видение мира и себя в мире (178).
5. Общение с человеком. Как возможно осмысленное общение с людьми (192). Без слова и имени человек – вечный узник самого себя, по существу и принципиально анти-социален, необщителен, несоборен и, след<овательно>, также и не индивидуален, не-сущий, он – чисто животный организм, или, если еще человек, умалишенный человек (105). Слово – постигнутая вещь, вещь, с которой осмысленно общается человек (224). Любить, ненавидеть, презирать, уважать и т.д. можно только то, в чем есть нерастворимая и неразложимая жизненная основа, упорно и настойчиво утверждающая себя позади всех больших и малых, закономерных и случайных проявлений. Лицо человека есть именно этот живой смысл и живая сущность, в одинаковых очертаниях являющая все новые и новые свои возможности, и только с таким лицом и можно иметь живое общение как с человеческим (163).
6. Человек и слово. Человек, для которого нет имени, для которого имя только простой звук, а не сами предметы в их смысловой явленности, этот человек глух и нем и живет он в глухонемой действительности (41). Если бы предметная сущность была выражена только сама в себе и сама для себя, то никакое человеческое слово не могло бы и коснуться этой сущности. Она пребывала бы непознаваемой и неименуемой. Но сущность является не только себе, но и иному (84). Не будем удивляться столь сложно развитой логической системе, наблюденной нами в имени, или слове. Нельзя ведь забывать того, что слово рождается наверху лестницы существ, входящих в живое бытие, и что человеком проделывается огромная эволюция, прежде чем он сумеет разумно произнести осмысленное слово. Проанализировать слово до конца, значит вскрыть всю систему категорий, которой работает человеческий ум, во всей их тесной сращенности и раздельном функционировании (172 – 173). Слово на этой ступени (т.е. на стадии мышления. – В.П.) есть то самое человеческое осмысленное слово, которым мы всегда пользуемся; не тупое раздражение, не слепой крик ощущения, но самосознающее переживание осмысленной, членораздельной речи. Только тут слово делается орудием самосознания. Без такого слова человек был бы зверем, не мыслил бы никого, ни себя, ни другого, не отличал бы себя от иного и оставался бы слепым. Существо, владеющее таким словом, сознает себя как самостоятельную единицу, мыслящую и чувствующую, сознает процессы своего мышления и чувствования, сознает, что оно именно мыслит о том и о другом предмете, наконец, мыслит самый предмет. В раздельной и осмысленной форме слово есть фактор общения данного существа со всем иным. Приходя в слове к самосознанию, человек впервые приходит и к подлинному знанию иного, кроме него (91 – 92).
