Алексей Лосев – Философия имени (страница 141)

3. Каждая категория таит в себе свои собственные, специфические связи и конструкции (227); взаимная связанность категориальных оформлений (207); теоретическая философия имени должна обследовать все эти специфические связи, в нем таящиеся, – мифологические, диалектические, топологические, аритмологические, логические, софийные, энергийные и т.д. Природа этих связей совершенно специфична (227).

4. Я наметил исходные пункты диалектики, обрисовавши в беглых чертах смысловую связь отдельных моментов предметной сущности слова (генологический, эйдетический, пневматический моменты и т.д.) (215). Тут сразу же логосу представляются более общие и менее общие связи (207); чисто логосовые связи (226); видя целостный предмет, живой предмет, я не могу не видеть implicite всех чисто-эйдетических, или чисто-логических связей, которые в нем присутствуют. Но чтобы знать природу специфически-эйдетических или специфически-логических связей, я должен взять эйдос или логос в отрыве от всех прочих моментов и проследить, как функционирует такой эйдос или логос в разных судьбах целостно зримой мною сущности (227). Логос, подходя к картине и желая конструировать ее по-своему, не мифологически и не эйдетически, но логически, сразу наталкивается на факт взаимной смысловой, в данном случае эйдетической, связанности, созерцаемой им бесконечно-разнообразной картины; на эту взаимную связанность он натолкнулся и в мифе, но там он нашел мифологическую связанность (206 – 207).

Здесь (т.е. в имени. – В.П.) сгущена и нагнетена квинтэссенция как человеческо-разумного, так и всякого иного человеческого и не-человеческого, разумного и неразумного бытия и жизни (53). Но собственное имя потенциально уже налично в слове и в развитой форме есть не больше, чем сгущенное в смысловом отношении слово (140).

1. Под «семемой» я понимаю стихию субъективно-индивидуального отношения (понимания, интенции и пр.) к предмету в слове; исключение семематизма из слова ведет к вне-индивидуальному отношению к предмету в слове (65).

2. Назовем сферу слова, которая обладает характером значения, значимости, семемой. В этой семеме мы указали ту часть, которая имеет отношение к звукам как таковым. Но имя не есть только звуковая, фонематическая семема (57); фонематическая семема (58).

3. Символическая семема (64, 79); символический слой семемы (этимологический, синтагматический, пойематический) (59).

3.1. И вот получается в слове этимологический, вернее, этимный, момент, момент этимона, «корня» слова. В этимоне мы имеем первоначальный зародыш слова уже как именно слова, а не просто звука. Это та элементарная звуковая группа, которая наделена уже определенным значением, выходящим за пределы звукового значения как такого (58); второй симболон нельзя путать с моментом этимона в слове (60); этимон перестает быть неподвижным в своем значении, он начинает принимать участие в жизни (58).

3.2. Жизнь слова только тогда и совершается, когда этимон начинает варьировать в своих значениях, приобретая все новые и новые как фонематические, так и семематические формы. Одним из ближайших орудий для жизненной вариации значения этимона является морфема, или морфематический момент в слове… Если бы каждое слово, входящее во фразу, было бы только известной этимно-морфематической семемой, т.е. если бы оно ничего не значило бы, кроме того, что значит само по себе, вне этой фразы, то никогда из таких слов не могло бы составиться ни этой, ни какой-либо другой фразы (58).

3.3. Слово в живом языке всегда связано с другими словами и несет на себе смысловую энергию того целого, куда это слово входит вместе с прочими, и эту связанность с целым необходимо отметить и зафиксировать терминологически. Это есть синтагма слова, синтагматический слой в семеме (59).

3.4. Тут вырастает и еще один слой в семеме, зависящий от того же взаимоотношения слов в живой речи, однако надстраивающийся над тем смысловым минимумом, без которого невозможна фраза; смысл слов варьируется в зависимости от способа расположения их в предложении, от стихотворного размера (и его видов), рифмы и пр<очих> внешних приемов, употребляемых с целями выразительности. Это есть пойема слова, пойематический слой в семеме (59).

3.5. Все указанные нами типы семемы суть типы фонетического, или, вернее, внешне-словесного характера. В них совпадает значение и звук – так, что звук носит не-звуковое значение; все эти типы семемы можно обобщить в один – символический – слой семемы и слова, а их единство в одном едином слое можно обозначить как символическое единство семемы вообще, или первое символическое единство слова (59).

3.6. Испытывается потребность завершить анализ символического единства семемы еще одним пунктом; каждое слово in potentia содержит в себе только некоторую, вполне определенную совокупность формальных вариаций, и каждая данная вариация слова, характеризуемая всей индивидуальностью символической семемы в ее единстве, указывает на эту высшую общность символической семемы, от которой зависят и которую предполагают все отдельные «так-то и так-то» семемы. Это – полное и общее символическое единство семемы, или второе символическое единство слова (60). Пусть слово «город» мы взяли как символическую семему, т.е. как ряд звуков, объединенных определенным значением. Но ведь мы знаем, что эти же самые звуки могут образовать еще ряд символических семем, поскольку они будут браться то с тем, то с другим значением; можно все эти символические семемы перечислить, обобщить, суммировать. Вот эта обобщенная семема всех символических семем данной категории и есть второй симболон (64).

4. Мы получим ноэматический пласт в имени, то, что мыслится в слове, и это будет уже не символическая, но – ноэматическая семема. В ней уже и нет следов фонемы (61 – 62). Чтобы перейти к слову как подлинной картине предмета, мы должны сначала взять его как чисто смысловую стихию, отбросивши фонему как необязательный и – в смысловом отношении – чисто случайный момент. Это значит, что мы вместо символической семемы получили уже чисто ноэтическую (65). В человеческом или ином сознании предметная сущность, присутствуя более или менее, но независимо от субъективной индивидуальности данного человека или существа, дает ноэму, а зависимо от нее – ноэматическую семему (77).

Слово как результат органической энергемы есть семя (89). В человеческом слове органическая энергема не просто дает растительное семя, но – органическую жизнь разумного существа (178). Возможно ли что-нибудь другое, более разумное, если слово останется на степени растительного семени? (90) Рост растительного или животного семени есть тоже магия (168).

Оставим в стороне низшие степени словесности и возьмем «человеческую» степень, сенсуально-ноэтическое слово (167).

Слово поднимает умы и сердца, исцеляя их от спячки и тьмы (52); умносердечное и экстатическое самоутверждение себя и всего иного (121 – 122).

Слово в живом языке всегда связано с другими словами и несет на себе смысловую энергию того целого, куда это слово входит вместе с прочими, и эту связанность с целым необходимо отметить и зафиксировать терминологически. Это есть синтагма слова, синтагматический слой в семеме (59).

1. Сила бытия. Не сила и акциденции бытия уменьшаются, а само бытие остается чем-то незыблемым и постоянным, но именно само бытие все меньше и меньше бытийствует, все меньше и меньше становится бытием и смыслом (167); вещь, обладающая своими силами и своим собственным бытием (72); для диалектики существуют реально ощущаемые явления, несущие на себе определенную смысловую закономерность, определенный существенный принцип и силу (45).

2. Сущность и сила. Эту смысловую силу самовыражающейся сущности в абсолютном меонизировании мы называем энергией сущности. Сущность, рассматриваемая как становящаяся, отличается от сущности просто. Она значительно богаче и представляется как некая смысловая сила, как некий смысловой ток самовыражения (158); вся сущность живет жизнью абсолютной силы и смысла (118); наука, оперирующая не с чистыми смыслами, но с их вещными и силовыми воплощениями (222).

3. Слово и имя как сила. Имя сущности есть стихия и сила, порождающая эти лики сущности (128); имя и есть та сила, которая ведет Интеллигенцию к Сверх-Интеллигенции, к Гипер-Ноэзису, к Экстазу умному… Имя есть также и основание, сила и подвиг также и всей жизни (176). Слово есть единственная сила там, где, казалось бы, уже нет никаких надежд на новую жизнь (52).

4. Сила символа. Мы теперь говорим о символе не в порядке эйдоса, но – в порядке логоса. Что тогда сделается с символом, что сделается с языковой сферой, в которой мы находимся сейчас силою символа? (151)

5. Учение о творчестве и силе (222). Сила как предмет теоретической механики (221); все это только вероучение, не обладающее никакой разумно-доказательной силой (224). Можно писать специально логику числа, но эта логика числа не может быть равносильной логике сущности вообще (175).

1. С точки зрения цельного эйдоса, силлогизм традиционной логики есть эйдос, лишенный интеллектуально-меонального принципа, конструирующего идеальную предметность и превращенный лишь в метод и закон какой-нибудь инаковости, рассмотренный с точки зрения алогически-становящегося смысла; силлогизм есть метод и закон осмысления предмета в отрыве его от его идеальной данности и от соответствующего бытия, но с фиксированием в нем его отдельных элементов и моментов, на которые он в своем становлении, или алогической текучести, распадается; силлогизм есть указание на то, через какие пункты пробегает ум, осязающий эйдетическую цельность предмета, без соединения этих моментов в такую цельность, но с обращением внимания на эти пункты, как на дробно меняющиеся и алогически-становящиеся с точки зрения неподвижности структуры цельного эйдоса (148).