8. Символ и меон. Меон имеет столько же типов, сколько имеется в диалектике категорий; есть меон эйдетический (эйдетический в узком смысле, схемный, морфный, символический), логосовый (в смысле логоса эйдоса, логоса схемы, логоса морфе, логоса символа), символический (в смысле символа эйдоса, символа схемы, символа морфе, символа логоса и символа самого символа) (219 – 220); символический тип меона, приводящий к различению символа как потенции, как энергии и как эйдоса (161). Предполагая чувственное инобытие и чувственно-алогическое становление, символ требует преодоления этой инобытийной сферы, ибо он есть, как чистая смысловая картинность, все же нечто устойчиво-раздельное и четко-очерченное (127). Можно воплощать эйдос не методологически-инструментально-логически и не картинно-осмысленно, но выразительно, изваянно-эйдетически, со всеми теми моментами наполнения и живописи, которые присущи эйдосу, когда он начинает соотноситься с вне-эйдетическим меоном и становиться символом (224 – 225).
9. «Как символ». Стиль есть, след<овательно>, логос и эйдос эйдоса, данного как символ в условиях дальнейшей воплощенности этого последнего в инобытии. Это – стилистический момент имени (153); алогически становящееся число, или время, дается тут как выражаемое и, след<овательно>, как символ (220).
10. Символ и имя. Имя, слово есть символически-смысловая умно-символическая энергия сущности (173).
11. Символическое конструирование. Возможно еще энергийное, или эйдетически-выраженное, символическое конструирование эйдоса, равно как и чисто софийное конструирование эйдоса, и даже чисто меональное (224).
12. Символ и языковая сфера. а) Язык есть предметное обстояние бытия, и обстояние – смысловое, точнее – выразительное, а еще точнее – символическое. Всякий символ – есть языковое явление (114); мы теперь говорим о символе не в порядке эйдоса, но – в порядке логоса. Что тогда сделается с символом, что сделается с языковой сферой, в которой мы находимся сейчас силою символа? Ясно, что логос, не признающий эйдетической воззрительности и расслаивающий цельную картину на ее категориальные и иные скрепы, и в языке приведет к фиксации тех необходимых и первоначальных категорий, из совокупного и цельного созерцания которых создавался эйдос и художественный эйдос. Логос эйдоса приводит к фиксации его составных категориальных моментов без объединения в воззрительную цельность. Логос символа приводит также к фиксации этих же моментов в эйдосе, без воззрительности, с необходимым (для символа) воплощением их в инобытии… Там мы имели художественную стихию языка, здесь – грамматически – предметную. Именно здесь, а не где-нибудь в другом месте, мы начинаем говорить о таких категориях, как «отношение», «действие», «качество», «число» и т.д. – в их применении к языку… Если символ мы будем понимать специально как выражение актов познавательных, волевых и чувствующих, то в языке это отразится также специфическими формами, и это будет то, что имеется в виду, когда говорят о риторическом строе языка (151).
б) Символическое единство слова. Все указанные типы семемы суть типы фонетического, или, вернее, внешне-словесного характера. В них совпадает значение и звук – так, что звук носит не-звуковое значение. Звук, фонема, тут есть поэтому символ (симболон) не-звукового значения. И значит, все эти типы семемы можно обобщить в один – символический – слой семемы и, след<овательно>, слова, а их единство в одном едином слове можно обозначить как символическое единство семемы вообще, или первое символическое единство слова (59). В первом символическом единстве семемы мы имеем «так-то и так-то» определенную и сформированную семему. Это «так-то и так-то» предполагает некую высшую общность, без которой не было бы и этих «так-то и так-то» семемы. Это – полное и общее символическое единство семемы, или второе символическое единство слова (60).
13. Символ и наука. Музыкальная эстетика как наука о символическом меоне (220); выделяя из всех дисциплин специально дисциплину об эйдосе в узком смысле, мы получаем общую логику с основными отделами – диалектической, ноэтической, символической и аноэтической логикой (219); символическое, или выразительное, множество (213); символически-мифологическая логика; символически-схематологическая и аноэтическая математика (219); символический логос (221).
Диалектика есть и абсолютный эмпиризм, и абсолютный рационализм, и истину ее вы поймете именно тогда, когда возьмете эти два противоречивых утверждения синтетически, как нечто одно. В этом и только в этом и заключается жизненность диалектики (50). Мы принимаем сразу и тезис, и антитезис каждой антиномии и объединяем их в живом синтезе второго определения сущности, а именно определения в абсолютном меоне (166).
1. Всякая разумная человеческая личность, независимо от философских систем, имеет какое-то общение с каким-то реальным для нее миром (202). Не будем удивляться столь сложно развитой логической системе, наблюденной нами в имени, или слове (172). Проанализировать слово до конца, значит вскрыть всю систему категорий, которой работает человеческий ум (173); философская система в целом должна быть не чем иным, как философией имени (176).
2. Онтологии нет как особой науки, наряду с мифологией или диалектикой. Это все разные конструкции онтологической системы (223).
3. Система логического сознания (219). Детальное обсуждение антиномий может входить в задачи лишь специального изложения системы логики (154). Мы должны дать эйдосы зримого нами бытия в их системе (206); система возможных типов конструкций (225); система силлогизмов (216); теория науки есть проведение некоторого отвлеченного принципа и отвлеченной системы, приводящей в порядок разрозненные и спутанные факты; она (т.е. феноменология. – В.П.) всецело есть смысловая картина предмета, отказываясь от приведения этого предмета в систему на основании принципов, лежащих вне этого предмета (199); то самое (т.е. чего общая феноменология касается в общем. – В.П.) получает в специальной науке свою детальную разработку и систематику (215); логос есть абстрактно взятая энергия; главные же типы энергии нами намечены со всей необходимой диалектической систематикой (197 – 198).
4. Последовательная система (38 – 39); «очерк системы философии» (176). Разрабатывая систему логической конструкции имени, я всегда стоял на диалектической точке зрения (39); моя систематика во многом отличается от него (т.е. от Гегеля. – В.П.) (232); система мыслей в «Философии имени» как предмет самостоятельного обсуждения (228).
Смысл в наиболее общей форме меональной определенности, т.е. идеальной слитости эйдоса и его вне-эйдетических определений, энергии сущности (201); восприятие есть самосоотнесение вещи, или ее самосознание, интеллигенция, когда происходит отождествление себя с собою же как неразличимо слитого, т.е. себя ощущающего, с одной стороны, и с другой – себя как раздельно-осмысленно слитого с иным (96).
1. Определение. Самое простое и общее определение слова есть то, что слово, или имя, есть смысл, или понимаемая, разумеваемая сущность; слово есть не просто смысл, но именно смысл, данный в «ином» (173). Слово в своей основе – чистый смысл (195); в слове, кроме предметной сущности, есть еще и нечто иное (71); имя, слово есть символически-смысловая, умно-символическая энергия сущности (173).
2. Общая характеристика. Слово – могучий деятель мысли и жизни (52). Если слово недейственно (41); изучение слова как одной из сложнейших вещей в мире (67); нельзя к столь живому нерву реального опыта, как слово или имя, подходить с теми или иными абстрактными методами (41). Моменты слова суть моменты научного сознания, и если мы решились на то, чтобы дать анализ того, что охватывает весь мир, то вопрос о различении наук является в сравнении с этим вопросом довольно простым (196); всякое слово наше есть акт самосознания (167). В слове, и в особенности в имени, – все наше культурное богатство, накапливаемое в течение веков (53).
3. Слово и общение, встреча. Тайна слова в том и заключается, что оно – орудие общения с предметами и арена интимной и сознательной встречи с их внутренней жизнью (68). Тайна слова – в общении с предметом и в общении с другими людьми (67); оно (т.е. слово. – В.П.) – есть выхождение из узких рамок замкнутой индивидуальности; оно – мост между субъектом и объектом (67); только в слове мы общаемся с людьми и природой (41); без слова и имени нет вообще разумного бытия, разумного проявления бытия, разумной встречи с бытием (52). В слове и имени – встреча всех возможных и мыслимых пластов бытия (53).
4. Слово и вещь (предмет). Слово как подлинная картина предмета (65). Живое слово таит интимное отношение к предмету и существенное знание его сокровенных глубин (67). Слово есть сама вещь, понятая в разуме (190). Слово вещи есть понятая вещь… Имя, слово вещи, есть разумеваемая вещь, в разуме явленная вещь, вещь как разум и понятие, как сознание и, след<овательно>, разум, понятие и сознание как вещь (77). Слово – понятая вещь и властно требующая своего разумного признания природа. Слово – сама вещь, но в аспекте ее уразуменной явленности. Слово – не звук, но постигнутая вещь, вещь, с которой осмысленно общается человек (187). Слово, имя вещи, взятые как идея, суть выражение и понимание вещи; или, вернее, идея и есть сама вещь, но данная в своем максимальном присутствии в инобытии (77).
