Алексей Лосев – Философия имени (страница 140)

4. «Иное» и вообще не терпит никакого гипостазирования, т.е. утверждения его в виде самостоятельной вещи (72); меон есть нечто не самостоятельное, а только зависящее от того, в отношении чего он меон (160); самостоятельная стихия мысли (81).

Должно быть некое сверх-мыслимое и сверх-мыслящее единство мыслимого и мыслящего, так, чтобы энергия этого «сверх» одинаково присутствовала в мыслящем и в мыслимом (102).

1. Представим себе сущее как свет. Тогда меон будет тьмой. Это – основная интуиция, лежащая в глубине всех разумных определений. Она наглядно воспроизводит взаимоотношение ограничивающего меона и ограниченного сущего. Ею необходимо руководствоваться во всех феноменолого-диалектических конструкциях сущего (78); существует свет в своем абсолютном качестве света и – тьма в своем абсолютном качестве тьмы. Определение сущего начинается с той поры, как только свет смысла и тьма бессмыслия вступят во взаимоотношение, точнее, во взаимоопределение. Тогда получится некий вид, или идея, некий образ, представляющий собою разделение абсолютного света на те или другие оформления. Случиться это может только потому, что в абсолютном свете смысла одно делается более, другое – менее осмысленным (78 – 79); в световом образе не может быть только тот свет, который через участие тьмы является определенно-оформленным. Как свет в образе, он – во взаимоопределении со тьмою, но, чтобы быть таким, он должен быть, прежде всего, сам по себе. Ведь свет взаимоопределения – всегда разный, – в меру многообразия световых оформлений… Чтобы быть светом, так-то и так-то определенным, необходимо быть светом вообще; свет как такой остается не участвующим во взаимоопределении (79).

2. Смысл в себе, в своей абсолютной природе, – абсолютен и не имеет очертания; это – стихия и бесконечная сила света (80). В сверх-умном свете – только знание себя (102 – 103); светлое сознание (52); свет самосознания; свет умного и чистого созерцания (128).

3. Ноэма есть свет смысла, освещающий, т.е. осмысливающий звуки и от значения звуков как таковых совершенно отличный; смысловой свет, превращающий звуки в слово, однородный в сравнении с разнообразием звуковых смыслов, входящих в фонему, является, однако, сам по себе довольно сложной природы; в нем сталкиваются два разнородных начала, результатом чего и является семема hic et nunc произнесенного слова (70). Физическая энергема ставит как бы задание для всей дальнейшей лестницы степеней интеллигенции. Внешне соединенные в ней дискретности должны быть внутренне соединены, и энергема должна воссиять своим полным светом смысла (87).

4. Символическая семема есть освещаемый предмет, так как в ней осмысливаются бессмысленные звуки. Отбросим этот предмет, эти звуки, и мы получим световую картину самое по себе, поскольку она создалась для освещения предмета, т.е. для осмысливания звука (61); значение слова зависит от того смыслового света, который на него падает, от обозначаемого этим словом предмета (92).

5. Мы различаем световой луч в его функции освещения данного предмета, когда он принимает образы и оформления этого предмета, и световой луч сам по себе, когда он, по удалении освещаемого предмета, собирается в единовидную и компактную массу и уже не содержит в себе чуждых ему по существу оформлений освещаемого предмета. Когда убран освещаемый предмет, то остался только освещающий луч; и он уже не содержит в себе, если его брать как таковой, оформлений бывшего предмета, хотя как-то их и предопределяет (62); световые фигуры, или контуры вещей (206); изучать самый свет (а не освещаемый предмет. – В.П.) (61).

6. В свете какой-нибудь одной энергии мы и рассматриваем сущность имени (227); конструирование сущности в свете меонально-сущностном (226).

7. Смысл есть свет, и бессмыслие – тьма (80); свет и тьма, именно для того, чтобы во взаимоопределенном образе быть так-то и так-то определенными, должны оставаться абсолютным светом и абсолютной тьмой (79 – 80). Сущность предполагает лишь окружающий ее меон, как свет предполагает тьму, чтобы быть светом. Но тьма не есть бытие, и потому сущность, хотя и окружена меоном, не определяется им фактически и причинно; она определена им сущностно, т.е. свет и тьма предполагают одно другое взаимно. Между ними нет никакого причинного взаимоотношения по бытию (164); умный экстаз есть самосознание; свет самосознания есть всецело погруженность в себя, т.е. бесконечно светлый мрак (104). Когда мы берем эйдос бытия, то ему прямо противостоит не-бытие, как свету – тьма. Но мы можем брать не столь общий эйдос, а более частные моменты в нем, более частные эйдосы. Тогда такой эйдос придется отличать уже не от абсолютной тьмы, а от чего-нибудь эйдетического, но более общего. Важно не то, чтобы «иное» было абсолютной тьмой самой по себе, а то, чтобы оно было тьмой, т.е. сплошной неразличимостью, в сравнении с данным эйдосом (146).

8. Чтобы быть тьмой, так-то и так-то освещенной светом, надо быть тьмою просто (79). Чтобы световой образ существовал, необходимо, чтобы в свете участвовала тьма (78); тьма не есть факт – наряду со светом смысла; тьма не есть бытие; сущность, определенная сама собою, должна заново определиться – уже во тьме абсолютного меона (165); меонально-инобытийная ознаменованность сущности дает иерархию инобыйной интеллигенции, уходящую в безбрежную тьму меона (122). Необходимо строжайшим образом отличать меонально-сущностный момент от абсолютно-меонального принципа в слове, противостоящего всякой сущности вообще, от абсолютной тьмы, на фоне которой предметная сущность воплощается в живое человеческое слово (110).

9. Без имени – было бы бессмысленное и бездумное столкновение глухонемых масс в бездне абсолютной тьмы (176 – 177). Имя первосущности сияет во всей своей нетронутости предвечного света в инобытийной своей мощности, преодолевшей тьму меона (104); она (т.е. жизнь. – В.П.) – неисчерпаемая, темная глубина непроявленных оформлений (50). Но человеческое общение, т.е. общение в разуме, пусть в затемненном разуме, возможно только при помощи имен (192). Если слово не действенно и имя не реально, тогда существует только тьма и безумие, и копошатся в этой тьме только такие же темные и безумные, глухонемые чудовища (41); имя не затемнено (104); степень затемненности бытия (112).

Все живет словом и свидетельствует о нем (164).

Чем больше действует «иная» сущность, тем более утверждает она себя как «иную» и тем большую самостоятельность и свободу она проявляет… Сущность сама свободно полагает для себя свободную в себе «сущность» (165).

Чем больше погружается сущность, или смысл, в «иное», тем все более и более теряет он свои смысловые свойства (167). Меонизированный и гипостазированный логос отличается от чистого логоса тем, что последний сохраняет все свойства неподвижности, нерушимости, абсолютной данности, что свойственно и эйдосу; свойства меона (160). Все моменты в семеме обладают общими свойствами. Во-первых, все они соединяются вполне определенно в одну, строго отграниченную группу. Во-вторых, эта группа обладает одним существенным свойством – говорить о значении слова в применении к звуковой стороне слова (59).

1. Она (т.е. диалектика. – В.П.) обязана объяснить смысл во всех его смысловых связях, во всей его смысловой, структурной взаимосвязанности и самопорождаемости (39). Открывающаяся нам в своих смысловых энергиях предметная сущность имени должна связать и воссоединить все, о чем <мы> говорили до сих пор (109); идея – иное энергии, ноэма есть иное идеи, т.е. идея и ноэма связаны законом диалектической антиномики (187 – 188); феноменолого-диалектическое исследование связывает абсолютно-необходимой смысловой связью категории сущности вещи, фиксируемой в слове, смысла ее, или эйдоса, энергию сущности, или выраженности ее, понятности и физико-физиолого-психологического факта слова (191). Он (т.е. логос. – В.П.) приобретает значение лишь в связи с формальным приведением в связь, в осмысленное целое (135); стоит еще раз вспомнить, как конструирована у нас смысловая связанность слова как слова (183). Приходится внешне связывать полагание смысла (145). Идя далее в отчуждении от предметной сущности, можно дойти до чистого инобытия как такового, уже вне всякой связи с предметом, и тогда мы получим слово как фонему, по которой уже совершенно нельзя догадаться, о какой предметной сущности она говорит (77).

2. Так оказываются необходимо связанными сущность вещи и лик ее, смысл ее, или эйдос ее, предметная сущность ее, то, к чему привязано слово (183); мы видим теперь всю необходимость диалектической связи между идеей и ноэмой (187). Пусть связь между двумя конкретными эйдосами в одном случае более бросается в глаза, в другом – менее. И вот можно логически говорить о взаимосвязанности эйдосов отца и сына, а можно говорить о взаимосвязанности одного эйдоса с другим вообще (207). Физическая энергема превращается здесь в другой тип энергемы. Меон уже начинает ослабевать, и вместе с этим завязывается связь между разделенными индивидами бытия. Эта связь пока еще очень слаба (87). Еще более оживляется слово и становится более самим собою, когда начинает привходить момент связанности одного слова с другим; ясно, как именно связаны между собою отдельные моменты слова (58).