4. Не признавая независимой деятельности тьмы, мы нарушаем самую систему взаимоопределения, т.е. отказываемся анализировать самый образ как образ; свет и тьма, именно для того, чтобы во взаимоопределенном образе быть так-то и так-то определенными, должны оставаться абсолютным светом и абсолютной тьмой, без какого бы то ни было оформления и определения (79 – 80). Ощущающая энергема есть еще более внутреннее преодоление меона. Образ взаимоопределения смысла и меона напрягается здесь до той степени, что он уже начинает ощущать себя, в то время как раньше в нем был лишь тот смысл, который не знал сам себя, который забыл себя и превратился во внешнее, иное самому себе (90).
5. Ноэма сведется к восприятию, вернее, к воспринимаемому эйдосу, т.е. будет знать в своих словах уже не «образ образа», т.е. не осознание значения звуков, но только самые звуки (188); различается образ предмета от самого образного предмета (67); образ и очертание, эйдос (129); смысловой образ (186); смысловой образ данной вещи – эйдос (187). Чтобы световой образ существовал, необходимо, чтобы в свете участвовала тьма. Однако, в световом образе не может быть только тот свет, который через участие тьмы является определенно-оформленным. Как свет в образе, он – во взаимоопределении со тьмою, но, чтобы быть таким, он должен быть, прежде всего, сам по себе; один образ тогда несоизмерим с другим (79); расчлененный образ (130); образ самого звука (179 – 180, 222); «образ образа» (180).
6. Чем сильнее проявлена эта тайна, тем символичнее рождающийся образ (123).
7. Пробиваясь к предмету, мы исключаем из ноэмы момент не-предметного и вне-предметного различия, момент вне-предметной многообразности, момент меональный (74 – 75).
8. Образы ведь суть не больше, как осознанные восприятия (100); образное представление (98 – 100).
9. Есть энергема образного представления и есть психический акт образного представления, т.е. то или другое единство текучих качеств образного представления (191).
10. Прообраз логоса понятийного (137).
1. Сущность – образец для энергии, энергия – для потенции, или логоса (159). Сущностный логос есть образец и потенция логоса меонального (157); образом и основной структурой каждого диалектического перехода является диалектика «одного» и его «иного» (159 – 160).
2. Нужно, чтобы интуитивно-эйдетически-диалектически непосредственная цельность и как бы картинность служила все время образцом, парадейгмой для всякой оформляющейся вещи (130 – 131).
1. Язык есть предметное обстояние бытия, и обстояние смысловое, точнее – выразительное, и еще точнее – символическое (114).
2. Ноэма превращается в экстатическое сверх-умное обстояние (189).
1. Определение. Быть в общении с вещью значит иметь нечто общее, тождественное с нею. Это возможно, когда одна вещь, целиком или частично, повторяется в другой вещи, целиком или частично воплощается в ней, целиком или частично оформляет и осмысляет ее по-своему (192 – 193). Вещь, во-первых, должна остаться такой, какой она была и раньше. Во-вторых, эта вещь, если с ней происходит общение, должна смыслом своим оформить другую вещь, находящуюся с нею в общении. Таким образом, по факту своему вещь остается в своей сущности неизменной, а по смыслу, и в данном случае по выраженному смыслу ее, я вхожу с ней в общение; смысл ее осмысляет известные пункты моего сознания так, как того требует самый смысл. Это и значит, что я нахожусь в общении с вещью (193).
2. С кем (или чем) происходит общение. Общение субъекта с энергией сущности; «субъект» и «объект» общаются (192); всякая разумная человеческая личность имеет какое-то общение с каким-то реальным для нее миром (202); взаимообщение сущности и меона (78); взаимообщение энергем (179). Чтобы понять структуру подлинного общения, необходимо увидеть в слове совершенно иной логический состав, чем «звуки» и «значение». Тогда и станет ясным, почему именно язык – орудие общения между людьми (195); имя есть смысловая, выраженная (или разумеваемая) энергия сущности в модусе интеллигентной самоотнесенности, данная как арена общения факта (меонизированного смысла) с эйдосом (смыслом в себе), или данная как смысловая встреча субъекта с его предметом (174). Только в слове мы общаемся с людьми и природой (41); тайна слова заключается именно в общении с предметом и в общении с другими людьми (67); имя и есть сама вещь в аспекте своей понятности для других, в аспекте своей общительности со всем прочим (194). Знать имя вещи, значит быть в состоянии общаться и других приводить в общение с вещью (194). В раздельной и осмысленной форме слово есть фактор общения данного существа со всеми иными (92); таинство общения с миром звуков (178).
3. Виды общения. Без слова нет ни общения в мысли, в разуме, ни, тем более, активного и напряженного общения (52). Имя – стихия разумного общения живых существ (177); общение: жизненное (163); подлинное (195); человеческое (192); осмысленное (192). С таким человеком, который ясен и понятно описуем до конца, мы не можем иметь никакого реального или жизненного общения. Любить, ненавидеть, презирать, уважать и т.д. можно только то, в чем есть нерастворимая и неразложимая жизненная основа, упорно и настойчиво утверждающая себя позади всех больших и малых, закономерных и случайных проявлений (163). Как возможно осмысленное общение с вещью, людьми и т.д.? Такое общение возможно только в имени вещи. Для того, чтобы общаться механически, как общается одно колесо механизма с другим, не нужно оперировать именами. И для того, чтобы общаться животно – в раздражении, ощущении, аффекте – тоже не нужно знать имен, ни своих, ни чужих. Но человеческое общение, т.е. общение в разуме, пусть в затемненном разуме, возможно только при помощи имен (192).
4. Условия общения. Продумаем конструкцию общения дальше; принимая или отталкивая от себя сущность, я нахожусь с ней в общении; общение с вещью в разуме возможно только тогда, когда вещь осмыслена сама по себе, т.е. имеет эйдос; когда она как-нибудь выразила свой смысл, т.е. имеет энергию своей сущности, от себя неотделимую, хоть и отличную от себя; когда субъект общения, будучи энергийно-оформлен, начинает сам самостоятельно пользоваться этой энергией, активно воплощая ее на себе и на других вещах. Но это и значит, что субъект общения знает имя объекта общения (194). Я называю этот карандаш карандашом. Это значит: я и карандаш – два разных факта. Но если бы это было только так, то я никогда не смог бы вступить ни в какое общение с этим карандашом. Поэтому необходимо допустить еще и иное (186); в этом заключается его (т.е. экстаза. – В.П.) смысл – не нуждаться даже в общении и в нем самом (189).
5. Общение и слово, имя. Без слова и имени человек – вечный узник самого себя, по существу и принципиально анти-социален, необщителен, несоборен и, след<овательно>, также и не индивидуален, не-сущий, он – чисто животный организм, или, если еще человек, умалишенный человек (68). Я почти первый в русской философии диалектически обосновал слово и имя как орудие живого социального общения (47). Я своими силами и наименованиями по факту различествую с именуемой вещью, но по смыслу, по имени, по энергии, смысловому образу, выражению я хоть в каком-нибудь одном мельчайшем пункте, но обязательно тождественен с именуемой вещью. В этом залог моего общения с нею (186); всякий эйдос все равно несет на себе энергию целого эйдоса, как и несет на себе энергию всей сущности вещи. Только это дает мне возможность осмыслять для себя окружающие меня вещи, именовать их, понимать их и вступать с ними в общение. Слово – не звук, но постигнутая вещь, вещь, с которой осмысленно общается человек (187).
1. В бытии есть планы более общие и принципиальные и менее необходимые, выводные, неисходные (223).
2. Эйдос есть индивидуальная общность. Это значит, что все отдельные моменты его определения соединены в одной точке, что каждый эйдос, будучи своеобразным и оригинальным, будучи несводимой на отдельные моменты индивидуальностью, есть в то же время полная и абсолютная раздельность всех своих моментов; отдельные моменты не есть распадение эйдоса, но в каждом из них – вся сущность целиком (132, 164); эйдос есть абсолютно простая и неизменная индивидуальная общность внутри самоподвижной, абсолютно неделимой сущности (130). Логос – не общность, но закон получения ее (139).
3. В первом символическом единстве семемы мы имеем «так-то и так-то» определенную и сформированную семему. Это «так-то и так-то», вводя многообразные различения, предполагает некую высшую общность, без которой не было бы этих «так-то и так-то»; каждая вариация слова, характеризуемая всей индивидуальностью символической семемы в ее единстве, указывает на высшую общность символической семемы, от которой зависят и которую предполагают все отдельные «так-то и так-то» семемы. Это – полное и общее символическое единство семемы, или второе символическое единство слова (60); обобщенная семема всех символических семем (второй симболон) (64); все типы семемы можно обобщить в один символический слой семемы (59); общее значение слова (60). Этимон есть абстракция, взятая из живого слова, и он общ всем формам данного слова именно как абстракция (61).
