8. Ноэма и мысль. Ноэтически-логическая природа мысли-слова (218); попробуем реально представить себе, что наше мышление оперирует только ноэмами, что ноэма – сущность слова и последнее его основание. Это значило бы, что наша мысль, выработавши известные образы, устремляется к ним и ими ограничивается (67); в ноэтической энергеме содержится раздельность мыслительных актов и того, что собственно мыслится о предмете. Этот момент того, что собственно мыслится о предмете, мы и закрепили раньше термином чистой ноэмы, или просто ноэмы (93). Если нет этого гипер-ноэтического момента, <то> нет ни мыслящего, ибо ему нечего было бы мыслить, ни мыслимого, ибо его некому мыслить (102); ноэзис и гипер-ноэзис (121).
9. Ноэма и понимание, переживание. В ноэме – hic et nunc данного определенного понимания слова (81). Ноэма есть значение слова, произнесенного и пережитого или hic et nunc, или вообще произносимого и переживаемого (73). Ноэма – значение произнесенного определенного слова, произнесенного хотя и определенным лицом и в определенное время, но без всех тех индивидуальных вариаций, которые присущи этому лицу hic et nunc. Это общепринятое значение слова (69 – 70); ноэма носила на себе значения тех или других, пусть более или менее субъективно-индивидуальных, более или менее общих, более или менее близких к предмету hic et nunc понимания (73). Предметная сущность этого слова – истина, но каждый народ и язык, как и каждый человек из этих народов, переживает этот предмет по-разному, выделяет в нем разные моменты. Так, в греческом подчеркивается «незабвенность», в латинском подчеркивается момент доверия, веры, и т.д. (73 – 74) Момент «незабываемости» для греческого народа есть его ноэма слова «истина», и чтобы получить уже не специально греческую, а адекватную самому предмету корреляцию предметной сущности слова «истина», необходимо в ноэме отбросить результат, происшедший вследствие вступления этой предметной сущности в сферу «иного». Как для греков вообще значение «незабываемости» есть чистая ноэма слова «истина», так для Сократа, Гиппарха и прочих отдельных греков такой ноэмой (ноэматической семемой) служат еще более частные спецификации, зависящие от более узкой сферы человеческих отношений и понятий (74).
10. Ноэтическая энергема. Ноэтическая энергема (173, 180); сущность ноэтической энергемы заключается в том, что она знает свое знание и себя (174); перцептивно-ноэтическая энергема (179).
11. Ноэма и логос, логика. Ноэтическая логика; аноэтическая, или гилетическая логика (215, 219, 226); ноэтическая логика должна быть учением о понятии, суждении, умозаключении, индукции и термине (215 – 216); логос ноэтический (221); ноэтическая логика – онтология; аноэтическая логика – онтология (223); ноэтическая логика занимается ноэзисом, смысловым конструированием эйдоса (215); ноэтическая, т.е. «формальная» логика (226); аноэтическая математика (219).
12. Ноэма и мифология. Антиномии, возникающие на лоне чистой диалектики, т.е. относящиеся к ноэтической логике. Наполните их тем или другим опытом, религиозным или атеистическим, и начните говорить не о понятиях, но об именах, т.е. о существах и вообще о том, что вашему опыту представляется как подлинно живое и реальнейшее, и – вы получите вместо чисто ноэтических антиномий – мифологические антиномии, т.е. вместо ноэтической логики – мифологическую (217).
1. В этом и заключается его (т.е. экстаза. – В.П.) смысл – не нуждаться даже в вúдении, даже в бытии, т.е. в раздельности, не нуждаться даже в общении и в нем самом (189).
2. Именем мы и называем энергию сущности, действующую и выражающуюся в какой-нибудь материи, хотя и не нуждающейся в этой материи при своем самовыражении (194).
Ноэма слова мало-помалу, через ощущение и раздражение, сведется к нулю, т.е. к полному равенству неодушевленным звукам как обычным физическим телам и процессам (188). Конструирование сводится к нулю, который есть сразу все, как одна неразличимая точка экстаза. Состояние умного и сверх-умного экстаза есть это апофатическое конструирование сущности в инобытии (225).
Вся сущность же – нумерически едина и не может не быть такой, ибо тогда отдельные моменты ее рассыпались бы на самостоятельные сущности (116); нумерически единое (114).
О
1. Философия имени есть самая центральная и основная часть философии вообще (и не только философии!). Имя – как максимальное напряжение осмысленного бытия вообще – есть также и основание, сила, цель, творчество и подвиг также и всей жизни, не только философии (176). И оно (т.е. слово. – В.П.) продолжает играть в мышлении свою великую роль, хотя уже в невидимой форме фундамента и первоначального основания (53). Всякая реальная жизнь слова основывается на этих принципах и не может их не содержать в себе (181); связь предметной сущности имени как таковой со словом как с ареной встречи; на ней основываются все судьбы живого слова (109); только в имени обоснована вся глубочайшая природа социальности во всех бесконечных формах ее проявления (41).
2. Мы должны в ней (т.е. в сущности как таковой. – В.П.) найти основание для всех меональных судеб имени (108); единственная опора и оправдание всех многоразличных судеб имени – в его предметной сущности; надлежит уяснить, в чем заключается эта опора и основание. Это значит, что из обрисованной нами сущности мы должны уметь вывести всю судьбу имени вообще, не прибегая к помощи никакой другой сущности (162). Как бы ни отличались разные типы имени от первоначальной сущности, – только ею одною все они должны управляться и только из нее вытекать (161 – 162).
3. Эйдос, явленный лик вещи, есть первое основание всяких рассуждений по поводу жизни и проявления этого эйдоса (214). Так модифицируется логос абсолютной меонизации на эйдетически-сущностный логос, имея его последней своей идеальной опорой и основанием (159). Он (т.е. логос. – В.П.) себя не обосновывает; и в логосе как таковом неизвестно, почему в нем дана такая-то совокупность признаков. Обоснование этой связи – всецело там, где она дана как жизнь, где все эти признаки даны в живом целом, в эйдосе (135 – 136); логос, взятый как таковой, не обосновывает себя; он лишь – метод объединения смыслов согласно узреваемому эйдосу. А эйдос обосновывает сам себя, он – смысловая и цельная картина живого предмета (136).
4. В нем (т.е. в смысле. – В.П.) не может быть необоснованного в смысловом отношении противостояния совершенно дискретных частей. В нем целое проникает всякую часть, и часть не может не быть в то же время целым. Этим только и обеспечивается смысл как таковой, т.е. непрерываемость и полнота его (83). Наиболее понятными и основными, с точки зрения смысловой структуры, является конструкция эйдоса в узком смысле и эйдетической схемы (214). Всякий момент сущности может послужить основой для самостоятельной конструкции (224).
5. Как бы мы ни утверждали примат и даже единственность формально-логического мышления, мы никогда не должны забывать, что условием и основой его является мышление диалектически-эйдетическое; формальная логика имеет свое обоснование в предметной сущности как таковой (131).
6. В основе языческой и христианской культуры лежит определенный цикл опытно открытых мифов (203); какая-то мифология лежит в основе новоевропейской культуры (203).
7. Она (т.е. феноменология. – В.П.) есть смысловая картина предмета, отказываясь от приведения этого предмета в систему на основании каких-нибудь принципов, лежащих вне этого предмета (199).
8. Я почти первый в русской философии не лингвистически и не феноменологически, но диалектически обосновал слово и имя как орудие живого социального общения (47); мы не станем касаться имени как стихии разумно-живой, реально-практической жизни, хотя дали обоснование его также и в этой плоскости (177); диалектика не есть формальная логика, она – не метафизика. Но она не есть также и феноменология и не есть кантианский трансцендентализм. Четкое проведение различия всех этих методов мысли было основанием моей работы (40).
9. Отказ от теоретического ее (т.е. психологии. – В.П.) обоснования как от ненужного балласта и «философского тумана» (54).
1. Всякая вещь имеет определенный образ, очертание (117)
2. Умственный, или мысленный образ, или представление внешнего объекта есть: самоотнесение вещи или субъекта, или его самосознание, интеллигенция, когда субъект отождествляет себя с собою, как раздельно-едино слитого, с одной стороны, и, с другой стороны, себя как раздельно-едино и осмысленно слитого с иным, так что раздельно-осмысленно познающий себя субъект различает иное в отношении себя, и это иное является для него, как иное, раздельным и внешним объектом (98); вывод и толкование этой формулы (97 – 98).
3. Сущий смысл и не-сущее бессмыслие взаимоопределяют друг друга и дают определенный образ в результате такого взаимоопределения. Сущее и не-сущее взаимоопределены в образе (80). Определение сущего начинается с той поры, как только свет смысла и тьма бессмыслия вступят во взаимоотношение, точнее, во взаимоопределение. Тогда получится некий вид, или идея, некий образ, представляющий собою разделение абсолютного света на те или другие оформления. Случиться это может только потому, что в абсолютном свете смысла одно делается более, другое – менее осмысленным. В свете рождаются некоторые определенные образы. Вот эти образы света-смысла мы и изучаем (78 – 79).
