1. Факт есть меонизированный смысл, смысл в «ином», в инобытии, непрерывно и сплошно текучий и изменяющийся смысл (196).
2. То, что в инобытии есть умозаключение, в эйдосе есть просто непрерывная текучесть (157).
3. Учение о непрерывности и пределе, т.е. о меонизации логоса (219). Примером науки о логосовом меоне в области схемы будет наука о логосовом меоне числа, т.е. исчисление бесконечно малых, где каждая величина мыслится не как чисто-законченное и стационарное, как нечто сплошно и непрерывно уходящее в бездну становления, увеличения или уменьшения (220); «математический анализ», оперирующий с меонально-становящимися или непрерывно текучими величинами дифференциала, интеграла и т.д. (219)
И нельзя к столь живому нерву реального опыта, как слово или имя, подходить с теми или иными абстрактными методами (41).
1. Понятие ноэматической энергемы богаче понятия ноэмы. Оно – понятие, полученное диалектически, и потому несет на себе смысл всех вообще различений, входящих в данный диалектический ход мысли (92); всякий эйдос несет на себе энергию целого эйдоса, как и несет на себе энергию всей сущности вещи (187).
2. Звуки и все прочее – лишь физический носитель этой понятой и в разуме явленной вещи (187); субъект, имеющий и носящий на себе ноэтическую энергему (92).
1. Сведем моменты слова, или имени, в одну таблицу, в порядке, выходящем от абсолютной тьмы «ничто» к свету смысла (170); «иное» – ничто (105).
2. Нечто в диалектическом смысле (166); в слове, кроме предметной сущности, есть еще и нечто иное. Нет ничего и – есть что-то иное. Как это понять и что это могло бы значить? (71); число, полагаясь и утверждаясь, т.е. отличаясь от своего меона и отождествляясь с ним, превращается в сущее, в нечто (160).
1. В глубине языковой стихии мы отчетливо различаем основные пласты, которые ею охватываются, содержатся и заново определяются (195).
2. Сущность заново оформляется в материи, в физической, физиологической и психологической материи (184); смысл не субъективен и не объективен; он отличен и от вещной сущности вещи, и от физико-физиолого-психологической среды, где он заново воплощается (192); видеть себя в меоне, значит видеть себя аффинированным различными текучими и все новыми и новыми подробностями (93).
3. Неявленный эйдос конструируется как бы заново, заново перестраивается (113). Мы должны уметь заново конструировать предметную сущность имени (108).
4. Имя, по крайней мере, в русской философии, еще никем не разрабатывалось с предлагаемых мною точек зрения. Эта новизна есть оправдание для напечатания ее (т.е. «Философии имени». – В.П.) даже в не вполне совершенном виде (39); новизна в работе (т.е. в «Философии имени». – В.П.) (41)
1. В скелете есть жизненная правильность и норма (48).
2. На каждый из них (т.е. на разных ступенях слова, имени. – В.П.) слово обладает особой природой. На первой оно – неживая вещь, в конце – умное и сверх-умное имя. Между началом и концом – «нормально-человеческое» слово, которое, будучи разумной идеей, обрастает своими особенными меональными качествами, заимствованными из разных диалектических стадий имени вообще (107 – 108, 133 – 134).
1. Античный термин «ноэма» обозначает у Гуссерля смысловой коррелят предметности как таковое (воспринятое как таковое, воспомянутое как таковое, восчувствованное как таковое); у А.Ф. Лосева данный термин имеет более широкое значение: вместо стационарной и оцепенелой структуры у Гуссерля, Лосев видит здесь диалектически-иерархийное восхождение ноэмы к ее пределу – идее (229); разные ноэмы – разные степени приближения к предметной сущности (74). Ноэма предполагает инобытие предмета (76); ноэма и есть результат меонального оформления предметно-сущего (73). Ноэма есть форма присутствия предметной сущности в меоне, ином, в инобытии (75). Ноэма конструируется при взаимоопределении предметной сущности и иного (70); ноэма, т.е. «так-то» и «так-то» определенный образ взаимоотношения предметной сущности и меона (80). Хотя она (т.е. ноэма. – В.П.) есть некое понимание, некое выражение предмета в инобытии, некое присутствие предмета в инобытии (вернее, некая форма этого присутствия), – она вносит в инобытийно-конструируемый предмет и нечто от себя, от инобытия. Не важно, что именно вносится, но важно то, что тут предметная сущность дается не целиком, не сразу, не целостно, но частично, временно, более или менее искаженно. Меон может целиком повторять предметную сущность, может повторять и утверждать ее и частично (77). Ноэма есть результат более внутренних слов, являющихся ареной для взаимоопределения предметной сущности и чего-то иного, переводящего предметную сущность как таковую в сферу слова (70). Всю сферу значения слова, между символической семемой и чистой корреляцией предмета, мы и называем общим именем ноэмы, отличая от нее более узкие виды ноэмы, или ноэматическую семему (74); есть самый предмет и есть кто-то отличный от предмета; и вот в нем этот предмет присутствует. То, как он присутствует здесь, и есть его ноэма. Ноэма есть понимание кем-то данного предмета (75 – 76).
2. Природа ноэмы. Сама ноэма – не психична, но эйдетична. Она – сам эйдос, или энергия, данный в некотором сокращении, сжатии, эйдол. Но меональная текучесть ноэматического смысла, эйдола – психична, и ее следует изучать в психологии (191).
3. Ноэма и слово. Сама ноэма указывает на противостояние в слове предметной сущности и воспринимающего эту сущность «субъекта» (68); смысл, предметная сущность, определяясь меонально, на степени самосознания все еще остается в сфере меонального определения. Разные проявления этой погруженной в меон предметной сущности и суть особые акты, которые отражаются в слове и заслуживают терминологического закрепления. Это – момент ноэзиса, ноэтический момент слова (93). Мы получим ноэматический пласт в имени, то, что мыслится в слове, и это будет уже не символическая, но – ноэматическая семема. В ней уже и нет следов фонемы (61 – 62).
4. Ноэма и идея. В ноэме должна быть арена встречи адекватного понимания с адекватно понимаемым. Назовем эту арену полного формулирования смысла в слове идеей, считая, что этот слой – дальнейший за семемой вообще, символической и ноэматической, и дальнейший за самой ноэмой (70); что значит, что от ноэмы мы должны перейти к идее слова; в чем разница между ноэмой и идеей слова; какое отличие имени как ноэмы от имени как идеи? Ноэма предполагает инобытие предмета (75 – 76). Ноэма есть результат весьма заметной обработки меональной адекватной идеи. Если будем двигаться дальше в смысле меонизирования, то будем получать нечто в смысле понимания все более и более удаляющееся от эйдоса и от адекватной ему идеи (188).
5. Иерархия ноэтичности. Иерархия осмысленного понимания, ноэтичности (74). Эта ноэма есть предел всех ноэм; это – идея; возможны сколь угодно многочисленные оттенки ноэмы, т.е. приближения к идее (188); ноэма превращается в экстатическое сверх-умное обстояние. Ноэма слова здесь просто равна самой предметной сущности слова, – понятой, конечно, как того требует слово и имя, уразуменной и явленной (189).
6. Функции ноэмы. В целях точности необходимо различать ноэматический слой в функции фонематического осмысления и ноэматический слой сам по себе… Если мы, восходя от внешнего к внутреннему, натолкнулись, после симболона, на ноэму в ее символической функции, то полезно зафиксировать ноэму в ее чистом и собственном функционировании, или чистую ноэму (62).
7. Чистая ноэма. Чистая ноэма есть как раз то, что некритично трактуется как «значение слова» (67). На символической ноэме, или на чистой ноэме, склонно останавливаться популярное сознание (66). Чистая ноэма есть понимаемая предметность, понимание предметности, взятое как смысловой снимок с понимательных актов, необходимых для перенесения данного предмета в сферу понимания вообще (65). Если мы вспомним понятие чистой ноэмы, полученное из анализа значимости слова, то станет ясным то, что это – результат ноэматической энергемы, полученной из анализа образа взаимоопределения (92); чистая ноэма еще не есть ни сам предмет, ни его адекватная идея, или образ. Чтобы в чистой ноэме выделить адекватную предметно-сущностную корреляцию, необходимо в ней что-то исключить и отбросить, подобно тому как раньше мы отбрасывали разнообразные предварительные слои в имени. Ясно, что это есть принцип бесконечного варьирования значения слова, противоположный принципу постоянной предметной однозначности слова; ноэма есть результат некоего более внутреннего слоя, являющегося ареной для взаимоопределения предметной сущности и чего-то иного, переводящего предметную сущность как таковую в сферу слова (70); чистая ноэма, хотя она и не звук, и не психическое переживание данного лица, все-таки еще не есть полное понимание предмета (66). Чистая ноэма и говорит о том, что именно аффинировало смысл, что именно в результате ноэтических актов выявилось в субъекте смысла о предметной сущности. Однако видеть себя аффинированным различными ноэматическими моментами (в результате тех или других ноэтических актов) можно только тогда, когда все бесчисленные ноэмы регулируются одной предметной сущностью, или смыслом, – уже не участвующим в меональном взаимоопределении, когда видится чистый смысл, вполне адекватный этому смыслу, ставшему «иным», через погружение в меон, по отношению к тому, чисто предметному смыслу. Возникает необходимость выделения в ноэме всего того, что представляет собою чистый коррелят предмета, без привнесения более или менее общих hic et nunc, возникающих в результате взаимоопределения смысла и «иного» (93).
