Алексей Лосев – Философия имени (страница 119)

9. Мыслимость. Мыслебоязнь (48); если есть неживая природа, то не может не быть раздражения, по крайней мере, в мысленной возможности. Или если есть, кроме неживой природы, живой растительный организм, испытывающий раздражения, или нет никакого раздражимого субъекта, но тогда немыслима и никакая неживая вещь. Итак, раздражение, т.е. нахождение себя в ином, есть (94). Как вещь не мыслима без раздражения, а раздражение без ощущения, так ощущение не мыслимо без мысли. Это – неумолимое и абсолютно необходимое диалектическое требование. Мыслить вещь нельзя, не мысля раздражения, и мыслить раздражения нельзя без мышления ощущения. Теперь мы пришли к новой энергеме – к самому мышлению (91); чтобы ощущение было мыслимо, необходимо предположить, чтобы было то, что не есть ощущение, т.е. слепая и неразличимая смысловая масса. Необходимо предположить, что есть раздельное и различимое, связно-организованное именуемое нахождение себя в ином и в себе (95); необходимо нужно будет признать, что все, утверждаемое нами о сущности как такой, поскольку о ней нельзя ничего мыслить вне ее энергий, есть утверждение символическое (123). Так как эйдос вещи есть то, что мы знаем о вещи, то, чем вещь является нам, – нельзя говорить и мыслить о вещи помимо ее эйдоса, помимо того лица и смысла, который ей присущ. Эйдос и есть то, что мы видим в вещи (223). Греческое слово ειδος имеет массу всяких значений: наружность, вид, форма, лик, вид в логическом смысле и т.д., и т.д. Но все эти значения коренятся в одном, – именно в том, которое связано со значением видеть, так что «наружность» тут мыслится с оттенком ее зрительной данности, «вид» – с оттенком мыслительной зрительности и интуитивности, и т.д. (64)

10. Сверх-умное мышление. Сверх-умное мышление, или умный экстаз, есть: самоотнесение, или интеллигенция, самосознание, в котором нет ничего иного, кроме него самого, или, что в данном случае то же, первосущности, и, значит, нет никакой меональной раздельности, так что свет самосознания не имеет уже никаких границ и есть всецелая погруженность в себя, т.е. бесконечно светлый мрак, и энергия перво-сущности почиет на такой интеллигенции в полном и нетронутом виде, вдали от всякого малейшего влияния меона (104). Для сверх-умного мышления уже нет ничего, что было бы не им самим. Сама перво-сущность мыслится им как оно же само. Ему все равно, мыслить ли себя или мыслить перво-сущность; разница ведь между тем и другим только в том, что это – два факта, что одно не есть другое по факту, а по смыслу, по имени, по смысловой энергии, это ведь тождественные вещи. И потому, когда сверх-умное мышление углубляется в себя, оно тем самым углубляется в познание перво-сущности, и когда оно углубляется в познание перво-сущности, оно углубляется в познание себя самого (103 – 104). Должно быть некое сверх-мыслимое и сверх-мыслящее единство мыслимого и мыслящего (102); выше-мысленное и экстатически-всеобъятное мышление (105); мышление сверх-разумное (102); сверх-умное мышление, или умный экстаз (104); гипер-ноэтическая мысль, или экстаз (179).

11. Науки о мышлении. Диалектика есть учение о стихии мысли, охватывающей все возможные эйдосы в едином цельном бытии (208). Мышления касается много наук, и прежде всего – феноменология и логика, а, по-моему, также и онтология (54). Разграничить сферу всех этих наук в области мышления является чуть ли не единственной задачей последних десятилетий в философии. В русской литературе мы имеем два-три изложения Гуссерля и, кажется, ни одного систематического очерка феноменологии мысли вообще (55). Если психология мышления хочет стать действительно критической наукой о фактах, а не догматическим мечтательством об абстракциях, ей необходимо предварительно использовать анализ имени и слова. То же нужно сказать и о всякой науке о мышлении, логике, феноменологии, диалектике (53).

Н

Морфе – совокупность наглядно данных умно-качественных определенностей; схема – совокупность его (т.е. эйдоса. – В.П.) наглядно данных математических характеристик (125).

1. Философия имени есть та единственно возможная и нужная теоретическая философия, которая только и заслуживает название философии (176); и с точки зрения учения об инобытии наш анализ лучше назвать логикой имени, а не сущности и не инобытийной сущности (175); мы имели полное право назвать свой анализ философией имени и свой обзор указанных моментов – анализом как раз имени же (176).

2. Я называю этот карандаш карандашом. Это значит: я и карандаш – два разных факта; я – не карандаш, и карандаш – не я (186). Если я вижу издалека ту или другую вещь и не различаю ее деталей настолько, чтобы сказать, какая именно эта вещь, то мне необходимо или взять бинокль, или подойти ближе, или принять еще какие-либо другие меры, чтобы увидеть предмет и назвать его (198).

3. Конструирование, совмещающее эйдетическую полноту картинности, смысл и фактичность его осуществления, можно назвать софийным конструированием (225). Можно назвать чисто эйдетическое конструирование также и феноменологическим…. Такое конструирование можно назвать меонально-сущностным, или меонально-эйдетическим, конструированием сущности (226). Так как диалектику тоже можно назвать логикой, то назовем ее эйдетической логикой, а ту логику, к которой мы пришли, назовем логикой ноэтической, чтобы подчеркнуть то, что она занимается не эйдосом, а ноэзисом, смысловым конструированием эйдоса, чтобы не употреблять мало подходящего названия «формальная логика» и чтобы ярче отличить ее еще от третьего типа, вернее, отдела логики, а именно относящегося к логосу меона, каковую логику в дальнейшем я называю аноэтической, или гилетической (215). Логос же вне-сущностного меона дает всякое учение о творчестве и силе. Если первую науку мы назовем логосом сущностного факта, т.е. факта самой сущности, то вторую лучше назвать другим именем, напр., логосом небытийного факта и тела, софийности (221 – 222). Получивши это явление сущности, называемое нами общим именем эйдоса, мы начинаем его анализировать (163 – 164). Так приводит анализ ноэмы к утверждению абсолютной предметности в слове, или предметной сущности в себе, или просто сущности, в отличие от сущности «так-то и так-то» определенной, или сущности в модусе определенного осмысления, в модусе явленной, выраженной сущности, или просто явленной, или выраженной, сущности. Назовем последнюю энергемой; сущность явлена в имени как энергема имени (80).

1. Здесь (т.е. в имени. – В.П.) сгущена и нагнетена квинтэссенция как человечески-разумного, так и всякого иного человеческого и не-человеческого, разумного и неразумного бытия и жизни (53).

2. Сущность является в эйдосе, отвлеченном и символическом, и, полнее, в абсолютно-самоявленном эйдосе. Вот он-то и варьирует в зависимости от нагнетенности апофатического момента. Чем более нагнетен этот последний, тем более символичен; чем менее нагнетен, тем более он ограничен своей собственной структурой. На всех этих нагнетенностях эйдоса необходимо присутствуют те структурные моменты, из которых он состоит (124). Вся эта логика мифа, или символа, возможна только благодаря апофатическому моменту в предметной сущности слова. Чем более нагнетен этот момент в слове, тем оно более охватывает смысловых возможностей, оставаясь по структуре самым обыкновенным словом (123). Миф есть вещная определенность предмета, рассматриваемая с точки зрения нагнетения всякого иного смысла, выходящего за пределы данной вещной определенности, который только может быть принципиально связан с этой определенностью, – с точки зрения интеллигенции (205). Из мифа исключается не только всякая интеллигентно-смысловая нагнетенность и символическая энергийность в широком смысле, но и всякая категориальная определенность, и нас начинает интересовать уже не самая вещь в ее отличии от другой вещи, но вещь в ее собственной сконструированности из своих частей и элементов (208).

1. Имя есть та смысловая стихия, которая мощно движет неразличимую Бездну к Числу, Число – к Эйдосу, Эйдос – к Символу и Мифу. Она – цель для всех этих моментов сущности, и только в свете имени понятным делается окончательное направление и смысл всей диалектики сущности (176).

2. Образ есть сознательная направленность на иное и сознательное воздержание от этого иного, когда субъект, воспользовавшись материалом иного, уже пытается обойтись в дальнейшем без этого иного, силою собственной интеллигенции (97).

3. Направляя (логос. – В.П.) на софию, получаем логос софии, или науку о творческом факте сущности; направляя логос на самый логос, получаем логос логоса, или – логику мифа, ноэтическую, т.е. «формальную» логику, геометрию, арифметику; направляя логос на эйдетический меон, получаем логос меона, или аноэтическую логику (226).

4. Она (т.е. феноменология. – В.П.) – лишь намечание разных направлений, в которых должна двигаться мысль, чтобы создать науку об интересующем ее предмете (200); самые общие направления мысли, по которым могла бы двигаться мысль автора при большей детализации (228).

Именем и словами живут народы, сдвигаются с места миллионы людей, подвигаются к жертве и к победе глухие народные массы (177). Слово двигает народными массами (52).