7. Единое бытие; нумерически единое (114). Эмпирическая жизнь души тем и отличается от вечно-неподвижного эйдоса, или имени ее, что она – едино с животным телом (190); символизм и апофатизм суть едино (128); порождение единосовокупного человеческого субъекта (179); сущее и не-сущее диалектически связаны одно с другим и, точнее, суть нечто единое (73); когда срубили дерево и распилили его на бревна и доски, и когда из этих досок и палок сделали стол и шкаф, то отдельные части былого цельного организма подчинены теперь внешней для них цели, объединение их – внешнее, механическое, и по своей жизни они ничего общего не имеют друг с другом (83).
8. Категория единичности, одного (125). В слове как психическом факте должно быть налично и то, и это (т.е. неизменный эйдос и изменяемое его качество. – В.П.), и должно быть связано нерушимой связью единства, вернее, единичности (51). Нет ведь для него (т.е. сверх-умного мышления. – В.П.) ничего иного, кроме единой абсолютной единичности, универсального имени перво-сущности (104); число можно определить: единичность подвижного покоя, данная как подвижной покой (139). Он (т.е. эйдос. – В.П.) – подвижной покой самотождественного различия, данный как некая единичность (164); понятие есть логос эйдоса, взятого как некая единичность (143); единичность полагаемого смысла (141).
6. Логос схемы есть конструкция частей схемы, объединенных единством формальной соотнесенности частей, лишенных качественного содержания и рассмотренных лишь в виде отдельных единиц. Логос схемы и есть известная совокупность таких единиц, данных как нечто целое, – как новая единица (180); я могу представить себе близкого, знакомого мне человека просто как некую единицу, единицу неизвестно чего (202).
7. Говоря о выражении схемы, мы должны иметь в виду не что иное, как выраженное «множество» (212). Я вижу в современном «учении о множествах» одно понятие, которое вполне соответствует тому, что я называю символическим, или выразительным, множеством. Это именно т.н. «совершенное множество» (213); учение о т.н. «точечных множествах», когда множество мыслится состоящим из бесконечного количества сливающихся одна с другой точек, так что схема, или умное число, не переходя в геометрическое построение, оказывается некоторым сплошным или пористым телом, имеющим свою гистологию (220).
8. «Многое» и «все» (86); разнообразие указывает на некое единство, не участвующее во многообразии (79). Эйдос не есть что-нибудь иное по сравнению с единым: но вместе с тем он и отличен от единства, ибо он – нечто очертанное, имеющее границу, т.е. множество; единство есть единство, и в то же время оно – не единство, т.е. оно – множество… Эйдос не есть что-нибудь иное по сравнению с единым, он ничего к нему нового не прибавляет, но вместе с тем он и отличен от единства, ибо он – нечто очертанное, имеющее границу, т.е. объем, т.е. количество, т.е. делимость, т.е. множество (114).
1. Диалектика есть жизнь смысла, сущности (174). Диалектика есть оперирование со сферой смысла (175). Диалектика есть ритм жизни, но не просто сама жизнь, хотя это же самое и значит, что она есть жизнь, ибо ритм – тоже жизненен (47). Диалектика есть просто ритм самой действительности (41). Феноменология есть эйдетическое вúдение предмета в его эйдосе (199).
2. Как эйдос есть инобытие, иное сущности, энергия – иное эйдоса, идея – иное энергии, так ноэма есть иное идеи (188). Всякий символ – есть языковое явление (114). Символ есть тоже некий смысл (196). Все есть эйдос, или энергема (97). Чтобы вообще рассуждать о вещи, надо знать, что такое она есть (200). «Многое» и «все», т.е. все части, не есть целое, ибо каждая из многих частей ничем не свидетельствует о целом и есть только то, что она есть (86).
3. Язык есть предметное обстояние бытия, и обстояние – смысловое, точнее – выразительное, и еще точнее – символическое. Всякая энергия есть язык, на котором говорит сущность с окружающей ее средой (114).
4. Слово в своей основе – чистый смысл (196). Слово есть сама вещь, понятая в разуме (190); слово и имя – наиболее напряженный и показательный результат мышления (54); имя, слово есть символически-смысловая, умно-символическая энергия сущности (173). Имя есть смысловая, выражающая (или понимаемая) энергия сущности (174); имя и есть сама вещь в аспекте своей понятости для других, в аспекте своей общительности со всем прочим (194); слово – не звук, но постигнутая вещь, с которой осмысленно общается человек (187).
5. Всякое знание и всякая наука есть не что иное, как знание и наука не только в словах, но и о словах (173); всякая наука есть наука о смысле, или об осмысленных фактах, что и значит, что каждая наука – в словах и о словах (53). Моменты слова суть моменты научного сознания (196).
6. Выше слова нет на земле вещи более осмысленной. Дойти до слова и значит дойти до смысла (173).
Ж
Именем и словами подвигаются к жертве и победе глухие народные массы (177).
1. Определение. Такова жизнь (166); сущность жизни заключается в самоощущении, в самоотнесенности, в для-себя-бытии (117); жизнь как самоощущающее и самодвижное начало (129).
2. Характеристики жизни. Третий момент, пневматический, превращается в самосознающую и самоощущающую пневму, т.е. в абсолютную творчески-волевую жизненность, ибо жизнь есть неумолчное, непрерывное становление и изменение, движение и обновление (118). Я почти первый в русской философии диалектически вскрыл живую и трепещущую стихию слова, подчинивши ей другие, более отвлеченные – и, в частности, логические и лежащие в основе науки – моменты (47). Еще более оживляется слово и становится еще более самим собою, когда начинает привходить момент связанности одного слова с другим. Слово усложняется, насыщается массою новых жизненных оттенков, приобретает ту жизненность, ради которой оно и существует на свете (58); жизненная вариация значения этимона слова (60). Он (т.е. эйдос. – В.П.) – живое движение на фоне строжайшего оформления. Вечно тождественный сам себе, он вечно отличается сам от себя, – в этом и заключается его жизнь, нерастворимая и неразложимая жизненная основа (163 – 164). Это было бы вивисекцией живой сущности, грубой рационализацией ее жизненной мощи (123).
3. Живой организм, существо, тело. Животное тело; живое тело (189); органически-живое тело (190); символ становится живым существом (118 – 119); органически-жизненные данности (207). Фонема – как проявление живого организма – и в этом отношении оказывается знаком самой сущности (179). Имя предмета есть цельный организм его жизни в иной жизни, когда последняя общается с жизнью этого предмета и стремится перевоплотиться в нее и стать ею (68).
4. Типы жизни. Сам смысл живет своей внутренней жизнью, нуждаясь в «ином» лишь как в окружающей тьме; «иное» – ничто. Но возможно, что смысл, продолжая жить своей собственной внутренней жизнью, передастся этому «иному», захочет жить в «ином» (105 – 106); эйдосы мира и жизни, как они проявляются в природе, в психике, в истории (206); имя есть не больше как познанная природа, или жизнь, данная в разуме, разумеваемая природа, или жизнь, данная в разуме, разумеваемая природа и жизнь (228); диалектическая жизнь эйдоса (134); религиозная и мистическая жизнь подвижника (227); имя как стихия разумно-живой, реально-практической жизни (177); обыденная жизнь (52, 91); повседневная жизнь (227); реальная психическая жизнь повседневного субъекта (101); органическая жизнь разумного существа (178); разумеваемая жизнь (228); сам смысл живет своей внутренней жизнью (105). Если предмет сам по себе существует еще до того слова и имени, которое он приобретает в окружающей его жизни, то и эта «окружающая жизнь» в каком-то виде должна существовать до вхождения предмета в ее сферу (69). Имя предмета – арена встречи воспринимающего и воспринимаемого, вернее, познающего и познаваемого. В имени – какое-то интимное единство разъятых сфер бытия, единство, приводящее к совместной жизни их в одном цельном, уже не просто «субъективном» или просто «объективном», сознании (67 – 68). Эмпирическая жизнь души тем и отличается от вечно-неподвижного эйдоса, или имени ее, что она – едина с животным телом. Иначе это была бы не живая душа, но вечно-неподвижный ум и дух (190).
5. Жизнь, культура, миф. В основе каждой культуры лежат те или другие мифы, разработкой и проведением которых в жизнь и является каждая данная культура (203). В мифе логос оперирует с интеллигенцией, с цельными органически-жизненными данностями, глубже и за которыми уже нет больше ничего, что могло бы быть открыто человеческому сознанию (207); мифология есть первая и основная наука о бытии, вскрывающая в понятиях бытие с его наиболее интимной и живой стороны (205); живое тело мифа (218); живое существо, или миф (122).
6. «Субъект» жизни. Живая сущность (162); живой смысл и жизнь сущности (163). Диалектика и есть жизнь смысла, сущности (175); действия и вся жизнь иной сущности (166). Эти определения получены в результате диалектической жизни эйдоса, т.е. сущности (134); жизнь слова (58); слово живет (86); как живет слово, как живет звуковая и незвуковая сторона слова (198 – 199); живое слово в живом звуке (58); слово есть нечто живое (117). Все бытие есть то более мертвые, то более живые слова (164). Мир – совокупность различных степеней жизненности или затверделости слова. Все живет словом и свидетельствует о нем. Мир держится именем первой пентады (164); живой человек (162); живой синтез (166); обоснование этой связи – всецело там, где она дана как жизнь, где все эти признаки даны в живом целом, в эйдосе (35); живет и действует мысль и слово (198); реальная физическая жизнь повседневного субъекта не содержит в себе ни чистого ощущения, ни чистого мышления. Реальная психическая жизнь разыгрывается в промежутке между тем и другим, обыкновенно не касаясь этих крайних пределов (101).
