Алексей Лосев – Эллинистически-римская эстетика I – II вв. н.э. (страница 72)
А когда он говорит, что для стихотворений самых крепких и лучших к перечисленным свойствам прибавляются еще пышность, вескость и отсутствие дешевки и легковесности и что это тоже находится во власти и в распоряжении поэта, который как бы имеет богатый материал предметов и характеров и собственный взгляд на мифы и рассказы с их истинностью и своеобразием, – то я спрашиваю, какие же стихотворения называет он крепкими и лучшими? и прежде всего, насколько необходимо придавать крепость лучшим стихотворениям и ненапряженность – простым и незначительным? и как это стихи ненапряженные перекликаются с надутыми? и как он понимает, что пышность нужна только таким и средним стихотворениям? И как это можно сказать, что «рассказ» хотя содержится и в средних стихотворениях, но преимущественное его место – в крепких? И какой рассказ весок и не легковесен? дешевка и легковесность, по-моему, вообще должны отсутствовать в стихотворениях, в том числе, конечно, и в таких.
«Представить собственно мифы и рассказы с их истинностью и своеобразием», – на это неспособен даже Тимей 3. А «разобраться в разнообразии того, что содержит истину», и «овладеть знанием всего» – это ведь одно и то же… И чем отличается утверждение, что это находится во власти и в распоряжении поэта, от утверждения, что это является достоянием искусства и поэта? Право, я не знаю, почему он не поставил здесь поэта первым. А что мы будем понимать под материалом, к которому обращается поэт? Ведь и в пьяной болтовне тоже сообщаются и своеобразные мифы, и рассказ, и истина. Зачем он приплел сюда истину, я вообще не понимаю, если рассказы дает сама жизнь.
Он хвалит красивую обработку даже в простом произведении, причем сам хочет сказать лишь то, что и простое произведение нуждается в красоте слов, а убеждает скорее в том, что если обработка вообще содействует изобразительности предметов и истины…
…что стихотворение, кроме названных достоинств, должно обладать и тысячей других. Ведь требования приятности, пристойности, изобразительности являются общими для поэзии и для прозы. А представлять действительность – это свойство всех видов изобразительного искусства.
Что хороший поэт, кроме того, чтобы хорошо сочинять, должен знать [верный] путь и что этим он отличается от просто хорошего сочинителя, – с этим я вполне согласен. Действительно, иной может взять какой-нибудь нелепый миф или рассказ и разработать его поэтически, и такие поэты бывают; но совершенным и хорошим поэтом считается тот, кто умеет сделать выбор и здесь. А что касается расположения, то я спрашиваю, кто в состоянии так его оформить, как оно дано у Гомера и Софокла?..
…И когда он говорит, что не всякий играющий на флейте – хороший флейтист, указывая этим на разницу между хорошо сочиняющим и хорошим поэтом, – я такое сопоставление принимаю; и когда он привлекает в свидетели музыкантов, он ничуть не уклоняется от истины. А вот когда он говорит, что такое различие определяет разделение предмета, и само сочинительство составляет в нем не меньшую часть, а все, что к нему относится, даже большую, – то здесь, как я понимаю, он лишь повторяет то же самое: что в поэтике важнее отделка, чем богатство мыслей.
Далее, из тех, чьи учения изложены у Филомела 4, те, кто считают лучшим поэтом того, кто одинаково искусен в фабулах, в изображении характеров и в языке, – пожалуй, они и говорят кое-что правильно, однако хорошего поэта не определяют: ведь так можно было бы изложить достоинство мимографа 5, ареталога 6 или иного прозаика. Разумно также их утверждение, что язык и содержание необходимы в равной мере. Впрочем, нечто иное говорит Праксифан в I книге «О стихах» 7 – именно, что иногда, даже при наличии хорошего содержания, стихотворение бывает лишено достоинства. И еще нечто иное написал Деметрий Византийский 8, утверждая, что, во-первых, должна быть тонко продумана мысль, во-вторых, взятые слова не должны отклоняться от мыслей, лежащих в основе, и, наконец, отделка речи должна быть прекрасно слаженной и доставлять наслаждение, исходящее от стихотворения, – ведь именно таковы главные пункты его сочинения. Полагать, что все это характеризует хорошего поэта, – чрезвычайно глупо. И не потому, что он ищет, что такое прекрасное стихотворение, а скорее потому, что он сообщает не о том, что ему кажется в стихотворении более важным и менее важным, но о том, что должно быть первым, что вторым и что последним, хоть это можно было бы выразить простой последовательностью речи: именно, что стихотворения должны быть и продуманы хорошо, и слова подобраны соответственные, и речь отработана хорошо.
Неправ, как кажется, и Неоптолем 9, когда отделяет склад речи от мыслей, говоря, будто они составляют не меньшую, а то и большую часть, как мы это уже видели. Ведь нелепо получается, когда человека, обладающего знанием искусства и поэтическим даром, он ставит рядом с самим искусством, «стихотворца» рядом со «стихами» и «стихотворением». Да и как он понимает эти последние? Лучше было бы ему называть «стихотворениями» большие построения; а еще того лучше – «стихами» произведения, «стихотворением» как бы ткань их, а «стихотворцем» обладателя дара, посредством которого он работает. Когда он называет эту работу поэта «стихотворством», тогда как это есть название самого поэтического искусства, то это невежественно; а когда говорит, что разновидностью этого искусства является поэт, то это смешно.
Удивительно также его мнение, что к «стихотворению» относится только содержание, тогда как в него входят и «стихи» и вообще все. Ведь «стихотворение» есть в то же время и «стихи», как, например, «Илиада», но первые тридцать стихов «Илиады» суть «стихи», однако же не «стихотворение».
То же относится и к утверждению, будто «стихи» включают лишь склад речи и не включают ни мысли, ни композицию, ни действия, ни изображение характеров. А на самом деле даже в области языка, клянусь Зевсом, ничего нельзя сделать без помощи всего остального; напротив, мне кажется, связь слов и связь действий неотрывны.
Что все это – и содержание, и склад слов, – является достоянием стихотворца, это, по его словам, всякому ясно. Но нелепо было сказать при этом, что ошибки стихотворца – не те же самые, что ошибки содержания и стихов: ибо дурные «стихи» и плохие содержания «стихов» возникают именно оттого, что стихотворец делает ошибки.
Что среди названных видов на первом месте стоят «стихи», это мне непонятно, и говоря это, он отнюдь не высказывает остроты ума: если этим он хочет сказать, что «стихи» являются первыми по порядку, то выражено это во всяком случае странно, если же – что они являются лучшими, то как они могут быть лучше «стихотворения», с которым он же их и связал? если же он здесь опять сравнивает отделку с мыслями, то этим он говорит то же, что уже говорил.
А утверждая, что великим стихам присущи гармония и совершенство, и что для достижения достоинства совершенный стихотворец должен не только волновать слушателей, но и приносить им пользу и говорить ценные вещи, и что Гомер в большинстве случаев именно и услаждает и приносит пользу, – он при этом упускает показать, почему же он в большинстве случаев приносит пользу и как. Если он наряду с пользой в большинстве случаев приносит наслаждение, то почему автор написал, что он был великий поэт? И какого рода должны быть польза и ценные вещи, он не разъяснил, так что можно было бы понимать под ними ту пользу, какую приносят философия и другие науки.
Что касается Аристона 10, примыкающего к стоикам, то хотя в других местах он и справедливо говорит о том, что умеренность страстей в жизни бесполезна 11, однако же в своем учении о стихах он… непоследователен, пошл, ненадежен и часто ошибается, – для меня это неоспоримо.
Почему он, словно говоря нечто мудрое, хорошим и плохим стихотворениям противопоставляет ни хорошие, ни плохие? почему он называет хорошими только те, в которых имеются как хороший склад, так и дельные мысли? почему дельные мысли он усматривает в стихотворениях, представляющих хорошие мысли и дела или стремящихся к воспитательному воздействию, тогда как с такими мыслями не писал и не станет писать ни один поэт?
Впрочем, он говорит, что кроме этих стихов он признает и такие, сочинители которых примышляют к действительности что-то от себя; «и с этой точки зрения», говорит он, «мы скажем, что и в некоторых стихах Антимаха 12 есть воспитательно воздействующие мысли, тогда как стихи Гомера и Архилоха 13 мы назовем полезными лишь с оговорками: стихи, содержащие мысли разумные и поучительные, – полезными безоговорочно, в высшей степени и в собственном смысле слова, остальные же стихи – лишь в переносном смысле слова». Таким образом, по его собственным словам, он и мысли, и склад, и стихотворение в целом называет полезным, дельным и тонким то в прямом, то в переносном смысле. Но не совершает ли он подмену, когда затем добавляет, что бесполезны те стихи, которые склад имеют дельный, а мысль необычную и недоступную для простого ума – например, стих «И сперва он надел на белые ноги поножи» 14? Ведь он, судя по всему, говорил лишь о бездельном и слабом, а о необычном не говорил. И как можно, будучи в здравом уме, говорить, будто в стихах Антимаха есть что-то свое, а стихи, называемые с оговорками, разве что содержат полезные мысли? И как можно сказать, что склад в этих стихах дельный, а в приведенных примерах и подавно дельный, если не признавать хорошим всего стихотворения в целом?