Алексей Курилко – В поисках Золотого тельца (страница 7)
- Да, - грустно согласился я, - это очень смешная книга. А если этим ещё и заниматься, так вообще обхохочешься.
- А ещё я не понимаю, как они могли писать вдвоём. По главам? И таких же, как они, было много… Братья Гримм, братья Вайнеры, Стругацкие… Как они писали?
- На дорогу смотри!
Жара только набирала силу, а уже было невыносимо. Я снял пиджак и фуражку. И расстегнул пуговицы на рубашке до самого пупка.
Глава 8
Им самим – Ильфу и Петрову – очень часто задавали этот вопрос: как, мол, вы пишете вдвоём? Они отшучивались: «Да так и пишем вдвоём. Как братья Гонкуры. Один бегает по редакциям, а другой стережёт рукопись, чтоб не украли знакомые». Они сами написали это в предисловии к «Золотому телёнку».
Их сотрудничество длилось десять лет. Результатом этого сотрудничества были: несколько десятков фельетонов и очерков, куча рассказов, четыре повести, книга «Одноэтажная Америка» и два шедевральных романа о великом комбинаторе.
Кстати, задуман был и третий роман о Бендере. В записных книжках Ильфа есть парочка упоминаний о новом романе. К сожалению, ранняя смерть одного из соавторов поставила крест на этой идее.
После смерти Ильфа – он умер в 1937 году от туберкулёза в возрасте тридцати девяти лет – Петров продолжал много работать, но ничего стоящего не написал, кроме книги воспоминаний «Мой друг Ильф». Он сам неоднократно признавал, что всё лучшее было написано им исключительно в соавторстве с Ильфом. Даже на похоронах своего друга он сказал: «Это и мои похороны тоже».
Из всего вышесказанного нисколько не следует, будто Ильф был талантливее Петрова. Все вещи, написанные Ильфом без друга, тоже не идут ни в какое сравнение с романами об Остапе Бендере. Они оба писали хорошо. Но их истинный гений расцветал в полную силу, лишь когда они писали вместе.
Конечно, злые языки мололи всякое. Однажды, спустя два года после смерти Ильфа, Юрий Олеша явился в Дом литераторов в нетрезвом виде. Он с кем-то ругался, скандалил, хамил… Одним словом, он был пьян и вёл себя соответственно своему состоянию. К нему подошёл Евгений Петров, получивший в том году орден Ленина, и сделал замечание. Дескать, как тебе не стыдно, Юрий… На что пьяный Олеша спросил: «А как тебе не стыдно носить орден покойника?»
Ильф и Петров писали вместе. И писали талантливо. Сейчас практически невозможно определить, кому какая строчка принадлежит. В своих интервью они заявляли, что писали вместе буквально, обсуждая каждую строку, каждое слово…
Все рукописи написаны рукой Петрова. Считалось, что у него почерк лучше.
Некоторые исследователи их совместного творчества полагают, будто Петров больше отвечал за сюжет романов, за последовательность событий, а Ильф - за сам язык, которым эти истории рассказаны. Петров знал - что, Ильф знал - как. В любом случае они прекрасно дополняли друг друга.
Идея написания первого романа принадлежала… Валентину Катаеву. Старшему брату Евгения Петрова. Валентин Катаев в то время был уже состоявшимся писателем и находился в самом зените своей славы. Он подсказал основную сюжетную линию и предложил им – малоизвестным фельетонистам – стать его литературными рабами. Он, мол, наподобие Дюма-отца подбрасывает им оригинальные идеи, они эти идеи разрабатывают и пишут роман, а он, Катаев, правит его, что-то при надобности сокращает, что-то добавляет, а в случае публикации гонорар делится поровну.
Молодые Евгений Петрович Катаев и Илья Арнольдович Файнзильберг – таковы настоящие имена соавторов – естественно, согласились. Их захватила идея написать авантюрный роман. Да и в деньгах они нуждались. В общем, предложение устраивало всех троих.
Однако когда Катаев-старший через месяц прочитал первую часть романа, он осознал, что его так называемые литературные рабы являются истинными мастерами своего дела и способны самостоятельно написать большой, зрелый, смешной сатирический роман.
Глава 9
Следующим в списке стоял Буйко Степан Степанович. Пятьдесят четыре года. Полковник.
Мы подъехали к строгому серому зданию районного управления внутренних дел в десять двадцать пять.
- Ты уж смотри, - предупредил Бурмака, - если этому тоже что-то не понравится – тебя посадят.
- За что? – не понял я.
- Найдут за что. У них много глухих дел. Так называемых «висяков».
Честно говоря, после неудачи с Кантором я и сам слегка мандражировал. Всё-таки милиционер. Крупный чин. Неизвестно, как у него с юмором. Насколько я помню из своего нерадостного опыта нескольких общений с блюстителями закона и порядка – чувство юмора у них довольно специфическое.
Но оказалось, что я волновался напрасно. Не успел я переступить порог его кабинета, как Буйко бойко вылез из-за стола и энергичным бодрым шагом направился мне навстречу.
- Ба, кого я вижу! Оська! Ах ты, жук! Никогда не мог подумать, что увижу тебя в этих стенах. Без наручников. Впрочем, ты всегда уважал уголовный кодекс.
Он взял меня за плечи, рывком притянул к себе и, обняв, похлопал по спине.
- Да, - ответил я, - уголовный кодекс я чту – в этом моя слабость.
Буйко выглядел поджарым, сильным и гораздо моложе своих лет. Он был в штатском. Но даже в костюме он смотрелся бравым офицером.
Немного смущали его голубые глаза. У полковника не может быть таких голубых глаз. Они выбиваются из образа. К тому же глаза излучали доброту и радость.
- Рад, что ты зашёл.
- Лучше прийти самому, чем ждать, пока за тобой приедут.
- Отлично сказано!
Буйко заразительно рассмеялся. Он крепко пожал мою руку и вернулся к своему креслу за столом.
- Кстати, у тебя знакомое лицо, - заметил он. – Ты не сидел?
- А вы что, помните всех, кого сажали?
- Что поделаешь! Мы в ответе за тех, кого заключаем.
И он снова засмеялся заразительно и громко. Так смеются только дети, незамужние женщины и молодые потребители марихуаны.
- У меня к вам дело деликатного свойства. Хочу пригласить на внеплановое собрание тайного общества «Меча и орала». Третьего июля. Явка обязательна.
Я протянул ему конверт с приглашением. Полковник принял конверт стоя.
- Для меня это большая честь, господин Бендер.
- Вы дворянин?
- Не то слово.
- Придётся послужить отечеству.
- Я только этим и занимаюсь.
- Крепитесь!
- Съем рису – он хорошо крепит.
- Запад нам поможет!
- То же самое я говорю, когда принимаю таблетку виагры.
Мы произносили каждое слово серьёзно и даже торжественно.
На прощание мы вновь обменялись рукопожатием и расстались довольные собой и друг другом.
Надо же, думал я. Впервые в жизни я был счастлив от общения с милиционером.
- Как всё прошло? - спросил Бурмака, когда я вернулся. – Небось, в штаны наложил перед полковником.
Но ко мне уже возвратились и моя самоуверенность, и наигранное высокомерие.
- Полковник от меня без ума. А о тебе он сказал, что ты вылитый Тамерлан.
- Откуда он меня знает?
- Этот полковник знает всё.
- Ладно. Куда дальше?
- А дальше, мой юный друг, мы направляемся в мастерскую к знаменитому Митрофану Алмазову.
- Чем же это он знаменит?
- Ты, Андрюша, тёмный, как африканец из посёлка Сизвамве, что в переводе означает «жирафьи какашули». Митрофан Алмазов – самый известный и высокооплачиваемый художник страны. А знаменит он своими скандалами. Только благодаря им может прославиться художник в наше время.
Глава 10
Жизнь Митрофана Алмазова необычна и занимательна. До тридцати пяти лет он был нищим и никому не известным художником. И звали его куда проще: Пахом Копчик. С фамилией ему не повезло, но для чего странные родители ещё и Пахомом его назвали? Должно быть, нежеланным он был ребёнком в семье, нежеланным.
Пахом был талантлив. Это признавали все: и учителя, и коллеги, и друзья, и враги… Возможно, это ему и мешало. Не давало реализоваться. Менее талантливые художники были куда успешнее его. Их спасали фантазия и снобизм. Они снисходительно относились к классической живописи, но любое проявление реализма вызывало на их небритых лицах гримасу презрения. Один из таких написал картину, на которой изобразил дерево с мужскими причиндалами вместо плодов. Картину назвал «Древо жизни». Нашёлся какой-то идиот, купивший «Древо жизни» за семьдесят тысяч долларов. Другой вообще долго не возился. Обрызгал весь холст красками разных цветов из пульверизатора - и готово! Картину назвал «Калейдоскоп страстей души». Срубил за эту хрень сорок тысяч. Третий полотно своей картины «Вакханалия» разрезал на восемь равных кусков и каждый фрагмент продавал как отдельную картину. Я лично видел одну из них: там три обнаженных ноги и окровавленная рука с разбитым кувшином, а в левом верхнем углу притаился кусок не то луны, не то ягодицы…
А что же Пахом? Что же Копчик? Он умел рисовать. Объективно. Он годами жил на то, что писал копии великих мастеров и продавал их за пару сотен. Но скоро он так набил руку, что его копии ни в чём, кроме времени, не уступали оригиналам. Его работы ценились весьма высоко, но ни музеи, ни частные лица не могли платить больше той суммы, которую обычно платят за копию.